Но тот, кому посвящены были мысли, согретые сердцем, не увидел на холодном лице игуменьи Нино ни тревоги, ни радости.

Словно мраморное изваяние, застыла в своей красоте золотая Нино. «Неужели двоих люблю? — вновь недоумевал Георгий. — Золотая Нино! Та же синь озер в ясных глазах, та же приветливая улыбка на юных, розовых, не тронутых устах, те же…» Саакадзе невольно отступил: из-под черного клобука блеснула серебром некогда золотая прядь. Скрывая смущение, Георгий низко склонился и поцеловал конец черной мандили. Случайно взгляд его упал на свитки. С минуту длилось молчание, оно казалось бесконечным.

«…И тогда, сжимая железной десницей меч Сурами и Марткоби, Георгий Саакадзе изрек: «Не бывать вовеки веков грузинскому народу под пятой мусульман…»

— Ты права… — Саакадзе хотел сказать: «золотая Нино», но осекся, — вечно юная Нино: не бывать грузинскому народу под пятой врага, еще худшего, чем мусульмане. Войной иду, Нино, на Зураба Эристави.

— Давно пора, Георгий, не одну слезу пролили матери сыновей, уничтоженных подлой рукой владетеля Арагви. Но кто, кроме «барсов», сейчас с тобой?

— Никто.

— А народ?

— Георгий из Носте надеется… Моурави… сомневается.

Над монастырем плыли облака, и тени их медленно скользили по отрогам. Потом яркий луч, как стрела, пробил серое марево, проник в узкое окно, позолотил свитки, на миг оживил полуистертую икону и пропал в углу, словно нашел лазейку. И в келье опять водворилась торжественная суровость, которую не решались нарушить двое, неподвижно сидевшие друг возле друга. Но вот Саакадзе встряхнул головой, обрывая тягостную тишину:

— Сомневаюсь, но надеюсь! Как может народ предпочесть тирана своему другу? Разве не народ в течение многих лет нес ко мне жалобы на угнетателей? Разве не я жаждал добыть народу лучшую жизнь?

— Все понимает народ. Но ты знаешь так, как никто, что несвободный лишен права мыслить возвышенно. Цепко держат князья в хищных руках жизнь народа.

— Ты хочешь сказать, прекрасная Нино: цепко держат в хищных руках душу народа черные князья церкови!

Нино нахмурилась, оглянулась на икону святой Нины, и тихо промолвила:

— Георгий… церковь дала моей душе покой. Не надо осуждать ее действий. Кто знает! Возможно, церковь и права, не доверяя тебе. Если княжеская власть рухнет, уцелеет власть апостолов? Не такой ты, чтобы остановиться на полпути.

— Ты не ошибаешься, Нино!.. Нино… весенний цветок моей юности! Не спорить с тобой пришел, а… смиренно просить… Кто знает, как обернется моя судьба… Так вот… Царем Теймураз долго не будет — шах Аббас не допустит. Думаю, если… если победа отвернется от меня, в Картли воцарится Хосро-мирза. Тебе поручаю напомнить тогда царю, кому он обязан короной Багратиони. Пусть вернет моей семье Носте.

— Георгий! Георгий! — вдруг страстно вскрикнула Нино. — Никогда! Никогда ты не будешь побежден! — и упавшим голосом добавила: — Бог не допустит.

— Бог? Ты близка к нему, около стоишь, а не заметила, что владыка неба не вмешивается в дела людей.

— Остановись, Георгий!

— Не вмешивается, иначе многое не допустил бы… Раньше всего неверным осквернять храмы, воздвигнутые в его честь.

— За грехи наши страдаем.

— Не за грехи, а за глупость.

— Не смущай меня, Георгий! Не… смущай!.