И вдруг, словно град о панцирь, застучали слова призыва и мольбы:

— Моурави, ускорь битву!

— Ускорь, Моурави!

— Не может больше терпеть народ! — выкрикнул старый ничбисец. — Там, в Душети, пылают очаги, там хлеб! Туда веди!

— Кликни, Моурави, клич! Все сметем, все отнимем у проклятых князей!

— Моурави! Моурави!

Сурово сдвинув брови, Саакадзе оглядывал охваченных отчаянием воинов: миг — и все ринется на Душети, ибо борьба за жизнь присуща и зверю и человеку. Но тот, кто ответствен за эти жизни, должен владеть и разумом.

— Мои воины, я ли не полон желания броситься на врага? Но в этот безотрадный час должен защитить вас от непоправимого. Я отвечаю за вас перед вашими женами и матерями. Вы знаете, никогда меня не пугало большее количество войска у врага. Но там, в Душети, собрались воины княжества Картли, там не сарбазы, а дружинники-грузины. Мы должны напасть так, чтобы захватить князей, и тогда — не скажу все, но тот, кто был на Дигоми и вместе с вами ел хлеб и пил из одной чаши вино, бросит оружие! Я в это верю! Если он не примкнет к нам, то и не пойдет против. Битву ускорить невозможно, это равносильно поражению. Ждать осталось недолго, Имеретинское войско придет! Победа, воины! Будьте мужественны! Нет ветра, дующего в одну сторону. С гордостью будете вспоминать битву за… жизнь!

То ли на самом деле потеплело, то ли так показалось дружинникам, но только многие заулыбались, отчаяние сменилось глубокой надеждой: «Как умеет Моурави теплить сердца!».

Тихо шептались «барсы»:

— Георгий! Может, правда, сами ринемся на Душети?

— Даутбек прав… пока Теймураз не подошел.

— Неожиданность всегда ослабляет врага.

— Знаю, мои «барсы», но, кроме смелости, в войне необходим расчет. Нас мало, а княжеских рабов много, значит, для победы, кроме отваги, нужно умение вести войну, а без имеретинских войск не построить треугольный клин, который своим острием безусловно выбьет княжеских выродков из Душети.

— Твоя правда, Георгий, но… все другие мысли смяты одной: наступать! наступать! наступать!

— Да, мой Дато, наступать до прибытия Теймураза. Только разум настойчиво советует: «Осторожней, Георгий, ибо в первый раз за всю боевую жизнь твоя дружина может дрогнуть и… покинуть поле боя». Нет, друзья, кроме позора, мы рискуем вселить в наше небольшое войско сомнение, а в князей вселить уверенность. Не следует забывать: войско сильно полководцем, но и полководец силен войском. Что, если доверие пошатнется? На Душети без подкрепления не пойду!

— Георгий, а если подкрепление подоспеет после въезда царя в Душети?

— Неужели откажешься? — почти с отчаянием выкрикнул Димитрий. — Я полтора ча…

— Если Теймураз прибудет раньше имеретин, час будет упущен, — к этому следует готовиться!

Саакадзе пришпорил Джамбаза и отъехал: «Отважны «барсы» в битвах и умны в выполнении посольских дел, но многое от них скрыто. Царь есть царь! Не простит мне народ, если нападу на него в жилище. А если победа останется за мной, еще лицемерно начнет он уверять, что прибыл не сражаться, а в гости к зятю. Тут выступит церковь… подымется ропот: «На царя напал!» И под благословение святых отцов народ отшатнется от дерзкого! Оставленный народом! Что может быть горше? Никогда! Никогда я не оскорблю народ! Разве всю жизнь я не был с ним? Дело другое, если сам царь, теряя царское величие, неуместно ввяжется в драку подданных. Такая непристойность возмутит народ! Царь станет равен враждующему князю. И народ, обнажив оружие, не преминет с восторгом натереть затылок «богоравному», чтобы в другой раз не забывал свое место.