— Нарочно? Слышите, люди? Нарочно! Недалеко — поскачи, увидишь, как жена и мать приверженца Моурави, подобно буйволам, ярмо тащат.

— А в деревне Дзегви не брошен в яму парень, пытавшийся бежать к Моурави?

О жестокости владетелей столько слыхано — в церквах, на базарах, в придорожных духанах, в кузницах, на мельнице, на плотах.

— О-о-о, люди! Что делать? Как поступить?

И все больше охватывают крестьян сомнения и страх.

— Люди, а кто не знает о трех парнях из деревни князя Эмирэджиби?

— Нино, для настойчивых еще раз скажи. Пусть помнят: деготь и мед разные свойства имеют.

— Тише говори! Тише!

— Вот, народ, многих заподозрили в желании уйти к Моурави! Цепи надели на ноги.

— Цепи ничего — раз надели, то и сняли бы. Другое горе: скот приказал князь отнять! А в опустевший буйволятник кого загнали? Отца! Мать! Сестер!

— О-о-о, горе!

— Доли тоже лишили.

— Правильно поступили: если очаг потух, на что зерно?

— А если зерна нет, на что детям возле буйволятника плакать?

— Проклятые князья! Вот Моурави победит, всех разбойников в буйволятник загонит!

— Кто против?

— Буйволы против!

— Тише говори! Тише!

— Замолчи, Гогла! Да ниспошлет святая иверская божия матерь победу нашему Моурави!

— Такое все хотят! Только пока победит, наши семьи в ямах и под ярмом могут погибнуть.

— Что делать? Как поступить? Разве мы свою волю имеем?

— Значит, драться с Моурави решили?

— Кто решил?! Э-хе, Закро, за умного тебя народ держит, а сам не знаешь, что говоришь! Будем притворяться, что деремся.

— Хо-хо-хо, а мсахури не заметит? Или сам князь глупее тебя? Посмотри на кол — вон белеет череп! Вспомни, за что князь обезглавил Саба!

— А еще такое в деревне князя Качибадзе было, старый Евстафий на базаре рассказывал. Десять дигомцев хотели к Моурави бежать. Поймали их. Тогда князь велел всех в яму бросить — грозит: год оттуда не выйдут.

— Уж вышли!

— Кто это сказал? Кто?

Крестьяне порывисто обернулись. Из полумглы выступил стройный хизани, насмешливо глядя на спорящих.

— Клянусь, не вышли! В таком деле князья крепко слово держат.

— А я клянусь — вышли! — упорствовал хизани. — Вышли, раз князь продал их туркам.

— Тур-ка-ам? Чтоб им, скажем, ахалцихская луна на голову села!

— Почему Сафар-пашу беспокоишь? Братьев наших в Константинополь угнали.

— Что-о-о-о?!.

Закро вздрогнул: что может быть страшнее! Крестьяне заметались — и страх неудобно показать, и дрожь унять не в силах. Многие незаметно скрылись. Другие опасливо поглядывали в сторону деревни. Наверху еще ярче пылал костер. Спускались мсахури, несшие оружие. И холодом тянуло из сумрачной лощины, где глухо урчала вода.

И внезапно хлынуло: кто говорил, что пора спать? Последняя ночь у родного очага, вот уже вторые петухи кричат. Кто напоминал о тяжелом завтрашнем дне? Еще солому не провеяли. И один почти радостно закричал:

— Э-э, люди, спать рано! Наверно, добрые жены с горячим лобио ждут нас!

— Моя мать обещала чуреки испечь.

— А моя — хачапури. И вино тоже обещала.

— Моя жена слово взяла, что скоро домой приду.

— Эх, народ, хорошо, когда семья в дарбази спокойно живет! Пусть бедная, но целая, и дети не плачут у закрытого буйволятника.

— Все вы, люди, правду говорите, но Моурави учил на Дигоми: «Не бойся смерти — бойся позора!» И я, обязанный перед родиной, все равно к Моурави уйду.