— Лю-ди!.. О-о-ах!.. Меч, меч поднял Моурави!

— Вот как убит! Хо-хо!.. — ликовал ничбисец. — Э-э! Князь Зураб, сосчитай, сколько арагвинцев уже скатилось с коней!

— Эй, раб, башку, дурак, спрячь!

— Держите, держите Квели Церетели, живым на небо хочет взлететь! Хо-хо-хо!.. Своих мсахури захвати! Хо-хо-хо!.. А-а-а…

— Руби, Моурави, руби, дорогой!.. Пусть танцуют!

— …Да не устанет десница твоя! — гремели ничбисцы.

— Аминь!.. Ха-ха-ха!.. Аминь!

— Да сгинет сатана! Хоругви! Да из…

— Аминь! Аминь!

— О-о!.. Защити, Иисусе!

И вновь закружилось в неистовстве Базалети. Стоны слились в одно сплошное гудение, звенели падающие щиты и о них обломленные копья и клинки.

И снова слышит Георгий предостерегающий голос: «Береги коня! Береги коня!» Грохочут серые громады. Дрожит земля. Летит трехголовый Джамбаз. Сталкиваются в окровавленных волнах мертвые. Хохочет мугал, выпрыгнув из тумана, потрясает дубинкой. Со свистом обрываются шеи, летят головы в клубящуюся бездну…

— Помоги, иверская божия матерь! О-о… О-о… Помоги-и-и!!!

В несмолкаемом грохоте неслись, опрокидываясь в озеро, тревожно заржавшие, перепуганные кони. Ломая ветви, бежали пешие. Лес охал, урчал, шарахались каркающие вороны, звякало брошенное оружие, как символ бессилия мрачных сил века перед его потрясателем!

— Пощады! Пощады! Моурави!.. Пощады, святой Георгий!

— Смилуйся, Моурави!

— Смилуйся над детьми твоими!

Саакадзе ничего не слышал. Он на поле битвы, перед ним враги, поднявшие на него оружие!

И, увлекая за собой свое воинство, он в неистовстве опрокинул правый край царско-княжеских линий. Внезапно прибрежье огласилось воплями ужаса: Саакадзе врезался в центр, где реяло знамя Кахети.

— Моурави! Моурави! Пощады! Пощады! Молим!

— Ведь мы грузины!..

Саакадзе вздрогнул, и тотчас, как догоревшие факелы, потемнели глаза, складка перерезала нахмуренный лоб и до боли стиснутые зубы насилу сдержали стон. И меч его, было вскинутый, не опускался больше на дружинников, не опустошал ряды кахетинцев, словно мгновенно иссякла та титаническая энергия, которая проносила этот меч сквозь десятилетия через пустыни и хребты.

В страхе на Моурави оглядывался Димитрий и, исступленно кроша кахетинцев, рвался к Теймуразу, ибо сколько ни искал — не видел Зураба. Князь Арагви при виде Саакадзе в паническом ужасе кинулся в глубь своих линий, еще не в силах осознать происшедшее.

— Князей не щадить! — неожиданно снова, как гром, ударил голос Моурави, заглушая грохот, стоны и мольбы. Привстав на стременах, он тоже искал Зураба. — Окружить! Взять живым или убить царя-предателя!

— Георгий, дорогой, — стараясь подавить боль, вызванную гибелью Даутбека, выкрикнул Димитрий и описал клинком смертоносный круг, — хорошо придумал! Уничтожишь Теймураза, останешься победителем!

— Над мертвым полем! Зураб будет драться до последнего дружинника. И я тоже решил… до последнего князя! А победителем останется шах Аббас… Слышишь?!

— Окружить царя-предателя! — привстав на стременах, поспешно передал приказ Дато.

Квливидзе сжал коленями бока коня, броском вынесся вперед и с Асламазом и Гуния, во главе тваладских сотен, устремился в тыл врага.

И с новой силой закипела сеча.

— Окружить царя живым! Живым взять!

И сам не свой от неописуемого восторга, взревел Арсен:

— Хватай!.. Держи!.. Плот!.. Пошлину плати!.. Пошлину!

Что-то странное происходило на базалетском берегу: будто начался братоубийственный бой наяву и перешел в страшный сон.