|
И еще другое вспомнилось. На царскую охоту владетели собрались. Как раз в это утро сатана подсунул князю Качибадзе куладжу цвета сгнившей груши, отороченную мехом, похожим на крапиву. Подсунул — полбеды: может, увлеченные предстоящей гонкой за зверем, князья и не заметили бы. Но вместе с гнилой куладжей сатана догадался подбросить Качибадзе веселые мысли. Даже сейчас неприятно: какой бы смешной случай Качибадзе ни рассказывал, князья от тоски вздыхали, а молодой Палавандишвили вдруг, как влюбленный, прослезился. Смущенный отец уверял, будто нежное сердце сына не выдержало упомянутого князем случая с лисицей, которой он в конце облавы безжалостно наступил на хвост. Нет, уметь одеться соответственно дню — все равно что к месту вставить умное слово».
Пользуясь задумчивостью князя, чубукчи натянул на его прямые плечи синюю куладжу, отороченную мехом куницы. — Пожалуй, эта подходящая, — согласился Шадиман, — не слишком веселая, но и не слишком скучная. Подав ларец с драгоценностями, чубукчи вместо обычных утренних сообщений о происшедших за ночь событиях в Метехи и за стенами замка начал с просьбы. — Кто? — удивился Шадиман. — Смотритель царских конюшен Арчил? Странно, никогда не беспокоил меня. Что ж, пусть войдет. Чубукчи, питавший, как и все слуги замка, к Арчилу уважение и даже доверие, сумев расположить к нему и князя, довольный, выбежал в коридор. — Ну, говори, Арчил, — снисходительно встретил Шадиман просителя, играя смарагдом, — с какой нуждой ко мне пришел? — Князь князей, и сегодня не осмелился бы тебя беспокоить, но… Арчил замялся и чуть склонил набок поседевшую голову, — единственный родственник у меня гостит… давно пора уехать. Раньше болезнь к тахте приковала, а сейчас ждет твоего разрешения. «Был бы я сегодня расположен к смеху, — подумал Шадиман и невольно взглянул на свою куладжу: нет, не очень скучная, но и не очень веселая, то, наверно, много смеялся», — и, приподняв брови, спросил: — Что, я твоему родственнику на хвост наступил? — Светлый князь, он гонцом от Георгия Саакадзе. — Лисицей от «барса»? — Не посмел без твоего разрешения уехать. — А, вспомнил! Передай веселому азнауру, пусть скачет… Хотя постой, я еще не ответил на послание. Скажи, ненадолго задержу. Но знай, Арчил, даже птица об этом не смеет чирикнуть. — Светлый князь, кто дерзнет узнать, если чубукчи сам ночью свиток принесет, вместе с твоим ферманом на выезд из Тбилиси. — А без фермана не выедет? — Шадиман откинулся в кресло и подозрительно оглядел конюшего. — Неужто тайные щели ему неведомы? — Светлый князь! Слишком укрепил Моурави стены Тбилиси — кошке не пролезть. Иначе не беспокоил бы первого царедворца. — У Дигомских ворот арагвинцы стоят. — Папуна поедет через Авлабрис-кари, там марабдинцы в страже. Вновь тревога охватила Шадимана: «Остерегайся! Остерегайся шакала! Не предупреждает ли без конца Моурави? Почему беспечно не прислушиваюсь и к внутреннему голосу своему? Остерегайся! Но в чем опасность? Не притаилась ли она в замке? Обманывать себя неразумно… Но в чем ложь? Зураб с каждым днем все больше моим сторонником себя выказывает, не раз сетовал, что прячу от него нареченную княжну Магдану. Но в чем хитрость?» Шадиман молчал. Неторопливо подошел к маленькому лимону, погладил светло-зеленый листочек, взял маленькую лейку и тщательно полил; полюбовавшись деревцем, обернулся и веско сказал, что Арчил может спокойно продолжать свое дело, ибо его родственник невредимым прискачет к Саакадзе. Тотчас направившись к Хосро-мирзе, Шадиман учтиво, не слишком сухо, но и не слишком весело, начал разговор о необходимости ускорить отход. |
