Алек кивнул.

— Это меняет условия брака моих родителей, делая меня полноправным наследником отца. Получается, я тебе говорил неправду: я не просто принц.

— Тогда ты… эрцгерцог?

— Я эрцгерцог династической линии Австрия-Эсте, кронпринц Венгрии и Богемии. Когда умрет мой двоюродный дед, мне, возможно, будет по силам остановить эту войну.

Глаза у Дилана медленно расширились.

— Потому что ты сделаешься, черт тебя дери, императором?!

Алек со вздохом подошел к своему любимому обширному креслу, богато украшенному кистями, и рухнул в него, разом лишившись сил. Он успел соскучиться по этому номеру со всем его левантийским великолепием. В те дни, когда он скрывался, Алек впервые почувствовал себя хозяином собственной судьбы, без наставников и менторов, благосклонности которых приходилось добиваться. А вот теперь, со вступлением в революционный комитет, ему приходилось спорить и отстаивать каждую мелочь.

— Все не так просто. Франц Иосиф назначил другого преемника, но вначале он избрал моего отца. — Алек посмотрел на скрещенные ключи буллы — знак папской власти, которую не осмелится оспаривать ни один верноподданный австриец. — Этот документ может поставить выбор императора под сомнение, во всяком случае, если война будет складываться не в пользу жестянщиков и народ захочет перемен. Мой отец, бывало, говаривал: «Страна с двумя королями всегда в проигрыше».

— Ну да, — сказал, подходя, Дилан. — А если еще и здесь вспыхнет восстание, то Германия окажется в полной изоляции!

Алек улыбнулся.

— А ты не такой уж и Dummkopf, как я погляжу.

Дилан примостился рядом на подлокотнике с видом растерянным и смятенным.

— Прошу прощения, ваше высочество, но это слишком для одного вечера. Вначале ты мне говоришь о ней — Дилан махнул туда, где находился номер Лилит. — А потом вдруг выкладываешь такое!

— Извини, Дилан. Мне никогда не нравилось тебе лгать, но я узнал об этом письме только в ночь знакомства с тобой и сам до сих пор не могу свыкнуться с этой мыслью.

— А уж я-то как удивлен! — Дилан, встав, зашагал взад-вперед по комнате. — Целую, черт ее дери, войну может закончить простой кусок бумаги, пусть даже и папской. Сказать кому — не поверят!

Алек кивнул. Он и сам почувствовал почти то же самое, когда Фольгер показал ему письмо. Однако здесь, в Стамбуле, Алек начал постепенно осознавать истинную значимость этого свитка. «Левиафана», огромного воздушного зверя, словно специально занесло на ту горную вершину, а теперь — сюда. И именно ему, Александру фон Гогенбергу, предстояло закончить войну, начало которой положила смерть его родителей.

— Фольгер говорит, сам Папа поручится за меня, если только я буду держать это письмо в тайне до тех пор, пока не уйдет из жизни мой двоюродный дед. А императору на той неделе стукнуло восемьдесят четыре. Он со дня на день преставиться может.

— Святые силы. Неудивительно, что германцы из кожи вон лезут, чтобы тебя изловить!

— Что правда, то правда. Дело принимает нешуточный оборот. — Алек опять посмотрел на футляр. — Вот для того мы сюда и пришли. И поэтому я согласен пустить отцовское золото на подготовку революции. То, что мы здесь делаем, способно изменить все.

Дилан перестал расхаживать по комнате и стоял, сжав кулаки, словно борясь с каким-то чувством.

— Спасибо, что ты доверяешь мне, Алек, — сказал он, глядя в пол. — А вот я доверял тебе не всегда. В смысле, не во всем.

Алек, поднявшись с кресла, подошел и положил другу руки на плечи.

— Ты знаешь, что можешь мне доверять, Дилан.

— Да, знаю.