— Кто?

— Да Лавуазье с французскими ревизионистами.

Она стукнула кулаком по кухонному столу, давая выход своему гневу, и повернулась ко мне.

— Полагаю, у тебя сохранились воспоминания о муже?

— Да.

— И у меня о моем тоже, — вздохнула незнакомка. — Лучше бы мне его не помнить, но деваться некуда. Я помню события, не имевшие места в действительности, и те, которые только могли произойти. Сознание потери хуже всего.

Она открыла другую дверцу шкафчика, забитого все теми же консервированными фруктами.

— Я понимаю, твоему-то два года только-только исполнилось, а моему было сорок семь. Но не думай, от этого не легче, какое там. Мне дали разрешение на развод, и мы поженились летом после Трафальгара. Девять лет блеска, почета, роскоши, девять лет я прожила леди Нельсон, а потом как-то просыпаюсь утром в Кале пьяной, погрязшей в долгах шлюхой и понимаю, что мой возлюбленный погиб десять лет назад от пули снайпера на юте «Виктории».

— Я вас узнала, — прошептала я. — Вы — Эмма Гамильтон.

— Была Эммой Гамильтон. — В голосе ее звучала печаль. — А теперь я раздавленная жизнью, выпавшая из времени женщина с отвратительной репутацией, без мужа, и жажду промочить горло, как пустыня Гоби — дождя.

— Но ведь у вас все равно осталась дочь?

— Да, — простонала она, — но я так и не призналась ей, что я — ее мать.

— Посмотрите в последнем шкафчике.

Она прошла вдоль стола, еще немного порылась в шкафу и, достав предназначенную для выпечки бутыль шерри, плеснула себе порядочную порцию в мамину чайную чашку. Я смотрела на сломленную скорбью женщину и думала: «А вдруг и мне предстоит кончить так же?»

— Мы когда-нибудь доберемся до Лавуазье, — грустно прошептала леди Гамильтон, заглатывая шерри. — Не сомневайся.

— Мы?

Она взглянула на меня и налила себе еще нехилую, даже по меркам моей матери, дозу.

— Мы с твоим отцом, конечно же.

Я вздохнула. Она явно ничего еще не знала.

— Как раз об этом я и хотела поговорить с матерью.

— О чем это ты хочешь со мной поговорить?

Мама. Она только что вышла на кухню, растрепанная, в клетчатом халатике. Для женщины, вечно ревновавшей к Эмме Гамильтон, она вела себя очень радушно и даже пожелала той доброго утра, хотя тут же убрала шерри подальше.

— Ах ты, ранняя пташка! — проворковала она. — У тебя не найдется минутки нынче утром свозить моего ДХ-82 к ветеринару? Ему снова надо нарыв вскрывать.

— Мам, у меня дело.

— О! — воскликнула она, осознав наконец серьезность моего тона. — А тот скандал в Скокки-Тауэрсе к тебе никаким боком не…

— Ну, отчасти. Я пришла сказать тебе…

— Да?

— Что папа… его… он…

Мама недоуменно смотрела на меня, и тут мой отец вошел в кухню, живой и невредимый.

— …папино поведение совсем сбило меня с толку.

— Привет, Душистый Горошек! — Отец выглядел значительно моложе, чем в последний раз. — Ты знакома с леди Гамильтон?

— Мы выпили вместе, — неуверенно сказала я. — Но ты… ты же… живой!

Папа поскреб подбородок и ответил:

— А разве мне не положено?

Я немного подумала и украдкой натянула рукав пониже, чтобы отец не увидел своего хронографа у меня на запястье.

— Нет… ну, то есть…

Но он уже понял меня.