Я заметила, что он это понимает. Но он сидел как ни в чем не бывало, вежливый и непринужденный. Словно человек, который не нуждается в такого рода внимании, особенно, когда ждет ужина. К его чести надо сказать, что он отнесся к этому благоразумно. Он даже соизволил удостоить Фриду несколькими фразами о Венеции, свете, времени года и… снова о температуре, которая была слишком низкой даже для зимы.

Фрида отвечала ему каким-то расслабленным тоном, который я не знала, как толковать. Один раз во время разговора он взглянул на часы. Фрида мгновенно ответила, взглянув на свои. И они улыбнулись друг другу, точно это был их общий условный знак. Потом он наклонился к ней и сказал что-то, чего я не уловила. Она улыбнулась, но промолчала. Иногда мне было трудно решить, соблюдает ли Фрида определенную тактику или в глубине души она просто стесняется. И не без удовольствия я заметила, что немецким дамам не понравилось сближение Фриды с актером.

По лестнице спускалась молодая платиновая блондинка, одна ее грудь наполовину вывалилась из выреза платья и колыхалась, как не запакованный рождественский подарок. Очевидно, так и было задумано. Наш актер подошел к ней и предложил ей руку.

Как по сигналу красная дама встала. Вздохнула. Сверкнули блестки.

— Я иду к себе. Уже скоро мне будет звонить сын, — сказала она даме в золотой парче и направилась к лифту, ведя на поводке упирающуюся собачонку. Время от времени собачонка садилась на зад и приходилось ее тащить. Несколько раз дама оглядывалась на нас и, наклонившись к собачонке, начинала с ней сюсюкать. Но собачонка продолжала упираться и лаяла на всех и вся.

В семь часов двери в столовую отворились, и гости могли сесть за стол. Должно быть, это был очень хороший отель, потому что возле каждого прибора лежал красиво завернутый подарок, в нем оказался набор ручек дорогой марки.

— Не сомневаюсь, что фабрикант получает в отеле номер-люкс на несколько недель в году в обмен на рождественские подарки, которые к тому же служат ему рекламой, — сказала Фрида.

Актер и платиновая блондинка доверительно беседовали за соседним столиком. Они сблизили головы, и им явно было хорошо. Официант, отвешивая поклоны, подал нам Fagottini di verdure е fontina.

— Он не такой высокий, как в фильмах! И более седой! — Фрида была довольна. — В виде исключения, он мужчина твоего возраста.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне приятно, что ты замечаешь и других мужчин, не только Франка.

— Не говори глупости! Он с дамой.

— Это его дочь.

— Откуда ты знаешь?

— А ты обрати внимание на то, как он с ней обращается. Всю жизнь я изучала отцов, так что редко ошибаюсь. Они бывают трогательно беспомощны или же шумно хвастливы и властны. У него беспомощный взгляд, совершенно не такой, каким он смотрел на нас в фойе. И обрати внимание на движения его рук. Он будто хотел погладить ее по щеке, но передумал, потому что после того, как он в последний раз это делал, прошло десять лет, и она давно уже не ребенок. А может, он подумал, что было бы лучше сделать ей дорогой подарок, чем приглашать сюда. Он не понимает, как ему вести себя. У него нет режиссера для этой роли. Нашему актеру приходится импровизировать, исполняя роль отца. Поэтому он так проникновенен в обращении с нею. Он хочет быть убедительным в роли, какую ему не пришлось играть ни в одном фильме. Вместе с тем ему не хочется показаться ей слишком властным или чужим. Он хочет добиться доверия дочери, но не знает, как к этому подступиться.

— А как, по-твоему, он должен это сделать?

— Ему следует немного расслабиться и разговаривать с ней, как с обычным человеком, с которым он оказался за одним столиком. И не нужно прилагать столько усилий, стараясь, чтобы она почувствовала себя его маленькой девочкой.