– Ничего страшного не случилось. Ты стала женщиной – только и всего. Это со всеми когда-нибудь случается. А эту тряпку… – Колька показал на испачканное покрывало, – застираешь, да и все! Никто ничего не узнает – вот увидишь!

После такой убедительной речи он даже потрепал Харину по обнаженному плечу, потом смачно чмокнул в щечку, еще раз сказал:

– Ну… я пошел… – И действительно пошел.

Когда лязгнул замок захлопнувшейся входной двери, Галочка поняла, что осталась одна со своим горем. Похоже, что неожиданно разгоревшаяся к ней любовь Якушева – так же неожиданно закончилась. Вот вам – умри, но не давай поцелуя без любви! С любовью, оказывается, тоже не все можно позволять. Особенно если любовь только с одной стороны, а с другой… А что же такое было с другой? Галочка не знала, как называлось то, что испытывал к ней Колька. Зато она знала точно, что он больше никогда к ней не подойдет. Она к нему тоже. Она вообще никогда больше не приблизится ни к одному индивиду мужского пола. Она теперь знает, что они делают с девушками, и ей жаль всех тех дурочек, которые об этом даже не догадываются. Галочка видела, каким больными глазами на них с Якушевым смотрела Скобцева, понимала, что именно Люся испортила ей физкультурную форму, но теперь даже жалела ее. Еще бы! Люська наверняка думает, что Якушев будет ее только в губки целовать, а он…

Галочка слезла с родительской постели, сгребла в комок пикейное покрывало и пошла его застирывать. Она провозилась с ним весь вечер, суша над плитой, а потом еще и утюгом, но оно все равно оставалось еще влажным, когда родители вернулись с работы.

– Я пролила вам на постель чай, – пришлось сказать девушке. – Стирала вот… еще не до конца просохло…

Уставшая мать беззлобно пожурила ее и развесила покрывало досыхать на два стула, а отец так и вовсе ничего не сказал. Ему наплевать было на покрывало и на пролитый чай.

В этот вечер Галочка долго не могла заснуть. Она без конца прислушивалась к себе. Несмотря на то что некоторое количество ее собственной крови пролилось на пикейное родительское покрывало, никакой боли в том, интимном месте она не испытывала. Болело у нее в другом… Вернее сказать, она никак не могла определиться с тем, где болело. Выходило, что она болела как бы вся. В груди было тяжело и тоскливо. Она, Галочка, обманулась и испачкалась в чем-то таком, что гораздо хуже подтаявшего пластилина. Кроме того, ей почему-то казалось, что эта ужасная история непременно будет иметь какое-то нехорошее продолжение. Девушка не знала, какое, но уже заранее тревожилась и нервничала.

А на физкультуру она, пожалуй, больше не пойдет. Без кросса и прыжков в длину у нее в аттестате вместо пятерки получится четвертак. Ну и что? Ей же не нужна медаль… ни золотая, ни серебряная… Ей вообще больше ничего не нужно, потому что ничего хорошего в жизни ждать уже не приходится. Они с родителями жили довольно трудно и бедновато, и Галочка, начитавшись русской и зарубежной классики, очень рассчитывала на любовь, которая приподнимет ее над мрачной действительностью и унесет в заоблачные выси личного счастья. Вот оно какое – личное счастье! Не надо ей больше ничего, похожего на эту любовь. Да и не любовь это, а…

Снились Галочке ожившие музейные статуи, голые и белые. Они все хотели от нее того же самого, что и Якушев. Девушка пыталась убежать от них, но ноги, как это иногда бывает в снах, сделались ватными и непослушными. Правда, и статуи двигались как-то слабовато и Галочку не догнали, но проснулась она в поту и совершенно обессиленной, будто по-настоящему бежала от голых мраморных мужчин все пятьсот метров.