|
Он женился на чешской девушке, почти на тридцать лет моложе его; они тихо жили где-то на окраине города и растили сына по имени Ярослав. К тому времени, когда Гуссерль приехал в Прагу на философский конгресс, его кузен уже два года как умер от последствий болезни, которую перенес в тропиках, но философ встретился с его женой и четырнадцатилетним сыном. Ярослав с гордостью демонстрировал дяде экзотические сувениры, привезенные отцом-путешественником, и даже дал послушать граммофонную пластинку, которую тот записал на каком-то острове. Это была таинственная мелодия, не предназначенная для ушей непосвященных; колдун позволил послушать и записать ее на пластинку брату Гуссерля за то, что тот сохранил ему жизнь – отец Ярослава хладнокровно выстрелил в леопарда, который спрыгнул на колдуна с дерева и вцепился клыками ему в плечо. Музыка была необычна тем, что в ней встречались совершенно неожиданные переходы от одного вида звуков к другому, и Гуссерль якобы упоминал об этой музыке в разговоре с Лангребе как о примере ситуации, когда все ожидания постоянно не оправдываются и когда в конце концов не остается почти ничего, кроме чистой временной последовательности. Потом однокурсник говорил, что в минуты, когда абсурдные изменения разбивают все привычные связи, обнажается сама ткань времени, последняя неуничтожимая ткань мира, скрытая в другое время под слоем привычных связей. Я помню, он сказал, что именно тогда мы внезапно чувствуем аромат времени как такового. Повесив трубку, я встал с постели и принялся ходить по комнате, слабо освещенной ночником. Потом я долго стоял у окна и смотрел на темный парк, где между кустами проглядывал холодный свет фонарей. Слова моего однокурсника давали мне то, чего я и не смел ожидать: надежду, что звук музыкального инструмента, возможно, сохранился, даже если сам инструмент и превратился в пепел.
Археолог задумался. Становилось прохладно; от реки дул ветер, пальмы на майке археолога затрепетали. В тишине слышалось пьяное пение в ресторане по соседству. – И вот я начал искать племянника Гуссерля. Я ходил по архивам, писал письма в Простейов и связался с фондом Гуссерля в Лувене, но казалось, что все следы потеряны. На своем извилистом пути я снова натолкнулся на стену и не знал, куда идти дальше. Сильвия бродила по темным мирам, она пробуждалась с постоянным тупым ужасом в глазах и о том, что было с ней во сне, молчала. Когда после одного такого молчаливого бдения она уснула, я в отчаянии проблуждал целый день по городу. Это было прошлой осенью, я шел по огромным паркам, мимо заводов и больших вокзалов, по набережным, где дул холодный ветер. Ближе к вечеру я оказался рядом с тускло освещенными пассажами «Люцерны», где в витринах, принадлежащих разным риелторским конторам, длинные ряды листков с цветными фотографиями предлагают купить или снять дома и виллы. Мне показалось, что я краешком глаза увидел что-то, похожее на лежащего тигра, но я не придал этому значения, ибо был так погружен в свои мысли, что неотступно видел вокруг себя белых тигров и странные музыкальные инструменты; когда я потом повнимательнее присматривался к формам, которые меня обманывали, то это оказывалось пятно на стене, клочок бумаги, складка на ткани или элемент оформления витрины. Образы в моей голове просто подстерегали момент, чтобы воплотиться в каком-нибудь предмете внешнего мира. Но, выйдя из пассажа, я не мог отделаться от мысли: «А вдруг на этот раз и впрямь белый тигр?» У «Макдональдса» я остановился и вернулся назад. Я пристально смотрел на витрины в пассаже, хотя и ожидал, что белый тигр обернется заснеженным кустом или альпийской садовой горкой. И тут я увидел фотографию заросшего лишайником домика, построенного в декоративном стиле двадцатых годов. Полукруглый фронтон над входом был украшен мозаичным люнетом. Мозаика изображала лежащего белого тигра с зелеными глазами; между его вытянутыми передними лапами рос куст, ветки которого перевились над головой тигра, их орнаментальные переплетения повторяли очертания люнета. |
