Средь рева бури и криков команды раздавался вызванный сильной качкой мрачный звон судового колокола, размерами почти равного колоколу сельской церкви. Воображение не может представить себе, как зловеще звучал такой набат ночью во время шторма.

— Заткните ему пасть! — заорал Шалый Джек. — Бегите кто-нибудь и оторвите у него язык!

Но не успели всунуть в колокол кляп, как раздался звук куда более страшный: на гон-деке из снарядных ящиков вырвались ядра и превратили эту часть корабля в гигантский кегельбан. Кое-кого из матросов послали вниз убрать их, но эта операция едва не стоила им жизни. Несколько человек покалечило, и кадеты, которым приказали наблюдать за выполнением приказания, доложили, что ничего нельзя поделать, пока шторм не уляжется.

Самым страшным делом была уборка грота, который, едва задул шквалистый ветер, был взят на гитовы и улещен и утихомирен елико возможно бык-горденями и слаб-горденями. Шалый Джек все ждал, не поутихнет ли ветер, прежде чем отдать приказание, выполнить которое было более чем рискованно. Ибо для того чтобы убрать в шторм такой огромный парус, нужно было послать на рей не менее пятидесяти человек, а вес их вместе с весом самого рея придавал дополнительную опасность всему предприятию. Но шторм стихать не собирался, и приказание было наконец отдано.

— На рей, грот-мачтовые и все грот-марсовые, убирать грот! — крикнул Шалый Джек. Я в одно мгновение швырнул шляпу, выбрался из своего подбитого бушлата, сбросил с ног башмаки и с толпой товарищей бросился наверх. Над фальшбортом (который на фрегате такой высоты, что вполне защищает находящихся на палубе) шторм был просто ужасен. Пока мы взбирались вверх, нас ветром притискивало к вантам, и матросы, казалось, примерзали к обледенелым вантинам, за которые они цеплялись.

— Наверх, наверх, молодцы! — крикнул Джек, и мы кто как мог поднялись наверх все до единого, ощупью пробираясь к нокам.

— А теперь держись крепко и не зевай! — воскликнул стоящий рядом со мной старый артиллерийский унтер-офицер. Орал он во всю глотку, но в шторм казалось, что он всего только шепчет. Услышал я его потому лишь, что был он от меня с наветренной стороны.

Напоминать об этом было излишне. Я впился ногтями в леер и поклялся, что только смерть разлучит меня с ним, пока я не буду в состоянии повернуться и посмотреть в наветренную сторону. Пока что это было невозможно; я едва мог расслышать человека, тесно прижавшегося ко мне с подветренной стороны. Ветер, казалось, выхватывал слова у него изо рта и улетал с ними на Южный полюс.

Парус меж тем метался из стороны в сторону, цепляясь порой за наши головы и грозя оторвать нас от рея, несмотря на то что мы судорожно его обхватили. Целых три четверти часа висели мы таким образом над вздыбленными валами, гребни которых завивались под самыми ногами нескольких из нас, уцепившихся за подветренный конец рея.

Наконец, с наветренной стороны из уст в уста была передана по рею команда спускаться и бросить парус, раз убрать его не было возможности. По-видимому, приказание вахтенного офицера было передано через кадета, так как рупор услышать мы не могли.

Матросы с наветренной стороны ухитрились лечь на рей и ползком добраться до такелажа, но нам, оказавшимся у самого подветренного нока, об этом нельзя было и мечтать. Выбраться на наветренную сторону к вантам было все равно, что ползти вверх по отвесной скале. Кроме этого, весь рей был покрыт ледяной коркой, а наши руки и ноги онемели до такой степени, что мы боялись на них положиться.