Дверь заперта, но это не беда. Он входит в квартиру. В передней — много калош, шуб и пальто. Из глубины квартиры доносятся гитарная музыка, смех, крики, звяканье рюмок. Мурманцев проходит по коридору. Мимо прошмыгивает юноша жидкой наружности в рубахе и штанах, какие носили лет сто и больше назад. В одной из комнат людно и накурено. Накрыт стол, вокруг в беспорядке сдвинуты стулья. Здесь человек десять-двенадцать. В основном молодые женщины-простолюдинки. Одна, перекрикивая других, пытается что-то рассказывать. В углу рябой солдат в расстегнутой шинели грызет яблоко и глядит на всех большими бессмысленными глазами. В центре стола сидит человек, на обоих плечах которого повисло по краснолицей, распаренной от вина девке. Хозяин квартиры. Одет он просто, едва ли не в исподнем, но сам не прост. Выражение глаз поминутно меняется. То хитро-насмешливое, то сумрачно-одержимое, то покорно-безвольное. Длинные волосы расчесаны на прямой пробор, в бороде запутались хлебные крошки. На груди поверх рубахи большой тяжелый крест. Мурманцев смотрит мужику в глаза и невольно вздрагивает, узнав. «Зачем я здесь?» — смятенно думает он. Сесть ему некуда, и он остается стоять возле таращущегося солдата. Его никто не замечает.

От двери доносится звон колокольчика. Мурманцев слышит, как одна из краснолицых девиц, пьяно лыбясь и вульгарно интонируя голос, упрашивает мужика:

— Отче, расскажи, как просвещал блудниц в Саратове. Люблю слушать, как ты баешь про изгнание беса. Страсть люблю. Неужто правда ремнем по мясам голую гнал улицей?

В комнате стихло. Послушать старца всем было в охотку.

— Гнал и ремнем, — серьезно заговорил мужик. — Бес смиренных боится. А власть смирять мне от Господа Бога дана за подвиги мои. Смиренью же можно учить разно. И чрез телесные муки от вервия, коим Христос гнал сквернителей из храма. И чрез муки голизны прилюдной. И чрез унижение. Женщина существо гордое и блудливое. А я — маленький Христос. Мною освящаются и спасаются похотливые. Ну-ко, Агашка, сыгрый нам да спой. Мою любимую.

Девка напротив, с шалыми черными глазами и косой, уложенной на голове в три ряда, взяла гитару. Тронула струны. Но тут в комнату вернулся юноша, попавшийся Мурманцеву в коридоре, похожий на полового из трактира. Подбежав к старцу, он шепнул ему что-то на ухо. Распутин отпихнул от себя девок, принял осанистый вид.

— Ну, — сказал, — веди. Поглядим. Агашка, отложи-ка струмент.

Парень исчез и минуту спустя привел впереди себя женщину. Принадлежала она не к низкому сословию. В лице была видна образованность. Мещанка или, может, гувернантка. В руках держала сумочку-кошелек. Оглядев компанию, она определила хозяина квартиры, легко поклонилась ему и замерла. Очевидно, не ожидала найти здесь такое многолюдство. Ее разглядывали с интересом и откровенным ожиданием.

— Отец Григорий, к вам я… — пробормотала женщина и замолчала.

Распутин встал. Оправил рубаху, перешагнул через ноги сидящих.

— Знаю, зачем пришла, — сообщил он, остановившись перед гостьей. — Исцеления хочешь. — Он протянул руку и провел по щеке женщины. Она низко опустила голову. — Мужа-то нет. Огонь телесный залить некому. Что ж полюбовника не нашла?

— Где ж его найти-то? — усмехнулась вдруг женщина и посмотрела в глаза старцу. — Грешно, отец Григорий. Вот если б вы…

Старец распялил рот в юродивой ухмылке.

— Много вас таких. Со всеми грешно, а со мной не грешно. Не грешно со мной? — Он повернулся к сидящим за столом.

— Не грешно, отче, — подтвердили бабы. — Для спасения не грешно.

— А гордыня-то, а? — зычно вопросил Распутин у женщины.