— Я представляю, сударь, школу архетипической глубинной психологии, — продолжал Филипп Кузьмич Залихватский, приободряясь тем, что его не перебивают и не гонят взашей, как не раз, очевидно, бывало. — Ваш мальчик страдает аутизмом. Я берусь исцелить его. Болезнь, несомненно, проистекает от повышенного, безусловно врожденного, чувства неполноценности. Это чувство провоцирует развитие невротического мышления, неких болезненных фантазий, защищающих личность от мира. Я практикую метод активного воображения. Он позволяет вымещать невротические фантазии посредством глубинного самопознания, пробуждения, так сказать, архетипов. Правильное самопознание, сударь, творит настоящие чудеса исцеления! Оно помогает вырвать личность из рамок прежних, слишком тесных, убеждений и предрассудков, которые и порождают мучительную безысходность болезни…

Он бы еще долго мог разливаться соловьем, если бы Мурманцев не оборвал речь коротким и твердым:

— Вон.

— Что? — осекся психоаналитик.

— Пошел вон отсюда, — расшифровал Мурманцев. — И чтобы я тебя больше не видел.

Филипп Кузьмич снова приосанился и сменил ученые интонации на истеричные:

— Сударь, вы порвали мне пальто. Я приличный человек и вынужден требовать у вас возмещения убытков.

Мурманцев снова оглядел его с ног до головы. «Приличный человек» выглядел довольно жалко. Отчего-то создавалось впечатление, что он и не ел несколько дней, пребывая в глубокой нужде. Хотя наверняка это было ложное впечатление. Мурманцев нашел в кармане трехрублевку и уронил к ногам психоаналитика. Залихватский немедленно подобрал купюру и спрятал.

— Если вы все же передумаете, сударь, я к вашим ус…

— Чтобы через пять секунд тебя тут не было.

Филипп Кузьмич вихляющей походкой потрусил к воротам.

— Стоять! — негромко окликнул его Мурманцев.

Психоаналитик встал как вкопанный, робко посмотрел через плечо.

— Где поселился?

Залихватский повернулся, растянув губы в подобострастной улыбке.

— Коннозаводская, девять. Дом вдовы Карзинкиной. Она моя дальняя родственница, сударь. Живу у нее, когда приезжаю сюда.

«Врет, мерзавец, — подумал Мурманцев. — Никакая она ему не родственница. Небось в постели вдовушки теплее, чем в гостинице».

— Убирайся.

Мурманцев пошел в дом.

Жене он даже не стал говорить, какого рода фанатик ошивался под окнами. Ни к чему расстраивать беременную женщину.

В полдень он поехал к Алябьеву. Капитан-командор жил на окраине города, в златоверхих хоромах, за которыми уже начинались лесные пригорки и лужайки. Василий Федорович, пятидесятилетний седоватый крепыш с лицом ласкового дядюшки, усадил Мурманцева за стол вместе со всеми домочадцами, коих в семействе Алябьева было девять душ, не считая его самого. Пятеро детей, самому старшему — четырнадцать, все как один веселые проказники, поначалу при госте вели себя чинно, но быстро развоевались и затеяли полуподстольную возню. Родители не обращали на них внимания, потому что, как объяснили Мурманцеву, приструнить разбойников умела только их нянька, но как раз сегодня она отправилась лечить зубы.

Обед был сытен и тем немного утомителен. Когда наконец Алябьев пригласил гостя в кабинет, Мурманцев уже успел подзабыть, для чего он здесь. Капитан-командора он видел всего второй раз, в первый — приехал к начальству отрекомендоваться. Но даже при первой встрече у него очень быстро возникло ощущение, что знакомы они всю жизнь. Старик Алябьев относился ко всем своим подчиненным моложе его самого как к собственным детям. И именно это, а не что другое, делало его первоклассным офицером и незаменимым корпусным администратором.