Читатели откладывали газету вполне удовлетворенными: интрига захватывала, а сумма завораживала.

- На память... - повторила Лотта, усаживаясь на ветхий венский стул, случайный в этой комнате. - Память выделывает с нами странные вещи. Эти "Корабли" покойного Пауля мне здесь дороже, чем камея с изумрудами, которую я обменяла в Москве на мешок гречки: мой Руби болел, в доме было пусто. Хотя, девочка, было бы лучше, если б и камея была здесь... А тебе нравятся "Корабли"?

- Да, - сказала Мири. - Очень нравятся.

- Почему? - требовательно спросила Лотта.

- Потому что я сама бы так нарисовала, - сказала Мири, - если б умела.

- Да... - сказала Лотта. - Очень хорошо. Многие думают, что Пауль идет от примитивизма, что он и сам примитивист. Какие глупости! Он антипримитивист, единственный в своем роде. Ты понимаешь?

Мири отрицательно покачала головой.

- Ну ничего, - сказала Лотта. - Я говорю, а ты просто слушай. Сначала я научу тебя вышивать, а потом пойдем дальше. И в этом непостижимая сущность вещей: здесь, - она понизила свой грудной голос почти до шепота, - в аду, немецкая ссыльная будет учить прекрасному еврейскую сироту.

Мири молчала. Ей хотелось научиться прекрасному у этой странной женщины и уехать отсюда в солнечный мир, полный стрекоз и птиц.

- Ты слушала сегодня радио? - продолжала Лотта. - Союзники бомбили Дрезден, город горит. Интересно, что там с моим домом...

- Я буду слушать, - сказала Мири. - А наше Краснополье не бомбили, вы случайно не знаете?

- Краснополье, - повторила Лотта, - Краснополье... Приготовь нам чаю, и я покажу тебе вышивку ришелье. Начнем с трудного, это самое правильное. Хочешь бутерброд с лярдом?

- Я уже ела, - сказала Мири.

- Значит, хочешь, - сказала Лотта. - Намажь себе и дай-ка мне вон ту большую коробку! Вот тебе иголка, вдень в нее нитку. Не держи иголку, как чайник, держи, как перышко колибри! Вот так, вот так...

Коробка была, как сундук с драгоценным кладом, - заглянув в нее, Мири не отводила глаз. Цветные нитки, шерстяные и шелковые, тонкие как волос и скрученные вдвое, блестящие и матовые, золотые и серебряные, цвета изумруда и рубина и сапфира, спелой вишни, и зеленого яблока, и полевого василька все это неимоверное богатство полыхало и светилось в нищей пещере сибирского барака. Со дна коробки Лотта достала целую стопку вышивок и разложила на столе.

- Это гладь, это золотник, это болгарский крест, - называла Лотта, и под ее ладонями струились и текли цветы и узоры, павлины и олени, рыбы в море и бабочки над травой. - Тамбурный шов, ришелье, английское шитье, бисер... Что бы ты хотела вышить?

- Карту Африки, - сказала Мири.

11. Психи среди волков

- Ты на этого Левина особенно не жми, - напутствовал Мирослава Г. знающий Вова из антикварного салона "Ласточка". - Тут, в Америке, кулаками махать не полагается, тут у них языком надо молотить. Купи ему биг-мак, пусть покушает.

- А если он полицию вызовет? - скучно предположил Мирослав. - Скажет: жулик, мол, привязался и вымогает...

- Не скажет он! - уверенно успокоил Вова. - У него бабок нет, чтобы спрашивать, он тихо будет сидеть. И еще вот чего: ты америкосам не болтай, что ты князь, они этого все равно не понимают. Пусть ты будешь даже царь им до лампочки. Они тут все равны, все права качают одинаково. Перегиб у них с этим делом, это я тебе говорю.

- Неужели они такие тупые? - усомнился Мирослав. Он до сих пор считал, что американцы куда умней европейцев, о которых тоже был довольно высокого мнения.

- Дубы, - вынес определение Вова из "Ласточки". - Дрова.

Клуб психиатров-ветеранов разместился в тесной комнатке, с драным, в подозрительных подтеках ковром на полу. Против двери стояла коричневая фанерная трибуна, в углу, на высоком столике, пыхтела и шипела кофеварка, к ее никелированному боку была намертво пришпандорена солидная медная доска с дарственной надписью: "Ветеранам-психиатрам в память о покойной Лее Грубер.