Сто картин Каца. Огромные деньги - Мирослав понимал это очень хорошо. Этот трупоед с его синдромом сам их и украл в сумасшедшем доме из музея, тут тоже вопросов нет. И хорошо сделал, что украл, иначе они гнили бы сегодня на помойке: местным козлам картинки психов нужны, как рыбе зонтик. Никому на свете, ни одной живой душе они были ни к чему - пока он, Мирослав, не дал им зеленый свет. И родственные чувства тут, между прочим, играют не последнюю роль: Кац ему все же не чужой, хотя и еврей и все такое.

- Они большие? - спросил Мирослав. - Картины?

- Разные, - прикинул Левин. - Масло, карандаш. Акварели.

- Надо посмотреть, - решил Мирослав. - Вы отсюда далеко живете? Метро идет?

- Проблема в том, что у меня их нет, - сказал Левин. - Кое-что я продал, не стану скрывать, продал за копейки: охотников не нашлось, в очередь никто не вставал. Кое-что раздарил. Кое-что отправил в Европу, но и там никто не покупает... Да вы на меня так не глядите, я ведь не ваше продавал, а свое!

- Ни одной не осталось? - не поверил Мирослав.

- Ни единой, - подтвердил Левин.

- Не верю! - сказал Мирослав.

- Дело ваше, - пожал плечами Левин. - Фотографии кое-какие сохранились. Цветные. Так, на память...

- Фотографии... - задумчиво повторил Мирослав. - И много?

- Десятка два, - прикинул Левин. - Хотите посмотреть?

- Ну да, - сказал Мирослав. - И купить. Продадите? Мне тоже на память надо.

- Почему же не продать! - согласился Левин. - Все дело в цене: договоримся - и пожалуйста... Можно увеличить, повесить на стенку.

- Можно, можно... - морща лоб, подтвердил Мирослав. - В рамочку закатать - и под стекло, на стенку. Можно не только увеличить, можно и новенькие нарисовать с этих самых фотографий, если, конечно, по-умному подойти. Хороший специалист так нарисует, что даже лучше получится, чем у самого Каца. И обойдется недорого.

- Я, конечно, могу вам посодействовать и в поисках оригиналов, заметил Левин, - но только, как вы сами понимаете, за особое вознаграждение... Ко мне, кстати, еще один приятный господин приходил, искал Каца. Тоже родственник, но уже по мужской линии. И предлагал, заметьте, вполне приличные условия. Вполне.

- Деньги есть, - поспешно сказал Мирослав, - в общих чертах, конечно. Так что посодействуйте! А этот, который приходил - жулик.

Мысли Владимира Ильича бежали быстро, с прискоком, как цифры в окошечке кассовой машины, - разве что не щелкали. Главное, чтоб этот жлоб не попал в Кзылград, не наделал там переполоха: Мирон Голубь надежный человек, но никому ведь нельзя доверять на все сто процентов! Дать Мирону сто долларов, и он откроет рот и все расскажет, что успеет узнать.

- Городской музей перевели в Курбан-Али, - сказал Левин. - Туда надо ехать, там искать. Музей практически не охраняется, никто ничего не проверяет.

И последняя мысль обозначилась в окошечке: если этот нахрапистый парень с криминальными замашками пойдет грабить музей, его могут посадить даже в Курбан-Али. Ну что ж, такая, значит, у него судьба.

12. Дама с бабочками и рыбами

Душелом лукавил: Стеф Рунич не предлагал ему никаких условий и не грозил никакими неприятностями. Может быть, именно поэтому Левин показал ему две работы: открыл крышку дивана, вытянул со дна ящика, из-под постельного белья, холст без подрамника и карандашный рисунок на бумаге - и показал.

На холсте был написан короткими, отрывистыми мазками женский портрет в зеленовато-желтых тонах, раздельных: фигура почти в полный рост, с веером в тонкой, прихотливо вывернутой руке. Плоский фон составляли бабочки и плывущие рыбы, и бабочки были ненамного крупнее рыб. Бабочки служили украшением высокой прически этой женщины - как аграф или диадема из желтых бриллиантов - и светом своих косо распахнутых крыльев подсвечивали лицо модели. Женщина среди бабочек и рыб была поразительно красива - как гроздь рябины в темной зелени листвы или полновесное крупное яблоко, обтянутое зеленой девственной кожей и соединенное с ветвью пуповиной коричневатого черенка.