|
Неведение, однако, нисколько не портило ему жизни, он прекрасно себя чувствовал. А черной икры евреи не употребляли, потому что она некошерная... Машу эта история заставила призадуматься. "Умные люди ведь евреи, - поделилась она своими сомнениями с барышнями, - а иногда ничего не соображают. Если у тебя есть бабки, ты покупаешь черную икру - это раз. Если нету - сидишь на картошке. Арифметика жизни!" Барышни к гастрономическим пристрастиям евреев остались совершенно равнодушны, а Толя заметил: "Тебе-то, Машка, какое дело! Пускай хоть траву жуют, если им нравится". Маша не задержалась с ответом: "Так мне там жить с ними!" И каждый остался при своем мнении.
В Александрии было жарко и грязно. Барышни заикнулись было о том, что, раз уж очутились в Египте, хорошо бы поглядеть на пирамиды, но Толя только рукой досадливо махнул: перебьетесь, девочки! За воротами порта их ждал молодой человек спортивного сложения, назвавшийся Вадиком. Этот Вадик отвел Толю в сторонку и о чем-то с ним переговорил, а потом вернулся и, крутя на пальце ключи от машины, сказал: - Ну поехали! - Он вас повезет, - объяснил Толя и без того очевидное. - А у меня тут еще кое-какие дела, так что салям алейкум! И если кто будет интересоваться, говорите: студентки. Студентки, - и всё! Девочки погрузились в просторный джип, и через полчаса Вадик уже гнал машину по приморскому шоссе в сторону Синая. По обе стороны дороги расстилались красивые мертвые пески. С пирамидами ничего не вышло, зато, миновав Суэцкий канал, подъехали глубокой ночью к монастырю Санта-Катарина, посреди пустыни. - Тут Бог из горящего куста вышел, - дал справку Вадик, за всю дорогу не проронивший и дюжины слов. - Это вам не хухры-мухры! Любознательные барышни принялись озираться, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в большой синайской темноте, проколотой ясными звездами. - Переночевать пустят? - спросила Маша. - Монахи? - Ишь ты, монахи, - покачал головой Вадик. - У них тут книжки какие-то старинные украли, так они теперь никого не пускают... Сидите в машине, потом выспитесь! - И ушел. Ждали долго, но выходить на волю никому не хотелось: темно, страшно. Вадик вернулся не один, за ним поспевал араб, одетый, как в кино: длинная то ли рубаха, то ли халат, на ногах чувяки, на голове клетчатый платок с черным кольцом. - Он вас дальше повезет, - сказал Вадик и попугал: - Смотрите, с ним поаккуратней, а то зарежет и даже не поморщится. Так у них тут принято. Отступать было некуда, да и худого пока ничего не случилось. Девочки пересели из джипа в ветхую колымагу, араб взялся за руль. Где-то за песками и болотами грелся на берегу моря культурный Тель-Авив с его сапогами по тридцать баксов. Неприятности начались на рассвете: небо на востоке проснулось, кромка его над горизонтом сделалась яблочно-зеленой, а потом красно-малиновой, с опаловой опушкой. Араб подрулил к черному матерчатому навесу, распяленному на шестах посреди песков. Из-под навеса навстречу приезжим выбрался бедуин совсем уже дикого вида: смуглый, почти как негр, с кривым кинжалом за поясным ремешком. С десяток верблюдов, вытянув шеи, неподвижно стояли за жилищем кочевника. Верблюды произвели на девушек еще более отталкивающее впечатление, чем бедуин. - Ну цирк! - не сводя глаз со стада, сказала барышня Лена. - Мы так не договаривались! А бедуин уже тащил к верблюдам какие-то веревки и порожние тюки. - Я на них не поеду, - вцепившись в переднее сиденье машины, сказала вторая барышня, по имени Люся. - Это просто ужас! - Поедешь, поедешь! - сказала Маша. - "Белое солнце пустыни" смотрела? Ну вот... Тем временем араб-водитель в чувяках распахнул дверцу машины и знаком показал девушкам: выходи! Рядом с черным бедуином он выглядел, как швейцарский посол рядом с московским бомжом. Покопавшись в багажнике своей таратайки, араб выкинул на землю три мешка с рукавами и прорезями для головы и замахал руками: надевай! Надевать их было все равно что примерять похоронный саван. |
