За спиной Де Ламертона вырос воин с двулезвийным топором в руках, и один из гро-вантаров метнул в него нож с тяжелым лепестковым клинком. Комт вздрогнул, когда грузное тело внезапно свалилось ему на плечи, споткнулся, не удержал равновесия и покатился вниз по ступенькам. Это и спасло ему жизнь.

Секахи вынырнул из мрака, напомнив щуку, серебристой молнией вылетающую из темно-зеленой мглы на мелководье, хватающую рыбешек и снова уходящую во тьму. Его когтистые руки были вытянуты, пальцы растопырены, пасть оскалена, и на тонких бескровных губах пузырилась желтая пена. Он был отвратителен и ужасен, и комт невольно вскрикнул. Он заслонился от твари телом убитого варвара, как щитом, а чудовищу, вероятно, было все равно, кого рвать на части и пожирать, ибо оно схватило безжизненного воина и с легкостью подняло свою добычу в воздух. Его соплеменники тут же закружили вокруг счастливца, оглашая ночь требовательными гортанными криками.

Де Ламертон вскочил на ноги (ребра отозвались жгучей болью, он скривился и едва не взвыл, однако бывало и хуже) и скрестил свой клинок с косой одного из нападающих. Враг оказался силен, чересчур силен для противника с поломанными ребрами, но тут комту пригодилась многолетняя выучка. Вот когда он с благодарностью вспомнил своего одноглазого гармоста, заставлявшего его тренироваться с рассвета и до заката и отбиравшего у него книги по садоводству.

Он испытывал боль, он боялся и трепетал, его душа разрывалась на части при виде того, что происходило в Маранье, а руки делали привычную работу. Круговой поворот кисти, обманное движение, защита, удар, защита, выпад, обвод клинка – все. Конец. Алая точка посреди лба еще атакующего врага, который, вероятно, даже не понял, что уже умер.

На помощь своему командиру уже спешили несколько гермагоров и один вольфарг в обагренных кровью доспехах, но, судя по ловкости, с которой они отбивались от нападающих, кровь принадлежала не им, а убитым ими варварам.

Они окружили его, и стали пробиваться к крепостной стене, возле которой трое гро-вантаров по-прежнему удерживали свои позиции. Их отработанные движения были похожи на прекрасный танец; их строгие лица выражали всего лишь сосредоточенность на своей работе; их тела двигались в таком бешеном и невероятном ритме, что впору было остановиться и залюбоваться.

Они стояли трилистником, и спина каждого была закрыта щитом товарища. Три сверкающих клинка с каждым выпадом уносили чью-то жизнь, с каждым взмахом пресекали чью-то судьбу. Неосмотрительный или чересчур голодный секахи подлетел чуть ближе, чем следовало бы, и поплатился за это головой. Она крутящимся шаром отлетела под ноги одному из варваров, тот споткнулся об нее и упал грудью на подставленный рыцарем клинок.

Де Ламертон подумал, что если бы под его началом находилась сотня таких воинов, кто знает, чем обернулось бы даже это, изначально проигранное, сражение. Но троих воинов Пантократора хватит только на то, чтобы погибнуть с честью, показав врагам, что ждет их впереди. Но не на то, чтобы выжить.

Да и куда бы они делись, даже если бы им удалось вырваться из заполненной врагами крепости?

Мирные жители спрятались в храме Пантократора и заперлись в нем. Долг каждого из оставшихся в живых воинов – защищать их до последней капли крови, чтобы потом, представ перед небесным воителем Элипандом, сказать, смело глядя ему в глаза:

– Я сделал все, что мог.

В свалке боя мелькнуло лицо Юнеада Зерба, выхваченное из предрассветной темноты всплеском огня. Пламя разрасталось, становилось все сильнее, освещая площадку перед дворцом и донжоном, – это горела оранжерея, и комт глухо замычал от ненависти.