Эка принесла свою странную находку в родительский дом и поставила колыбель у ног отца. Он молча пощупал кожу змея и закрыл глаза ладонью. Вероятно, он хотел поразмыслить о происходящем, но события опередили его.

Тьма упала на поселок хель-таккаров, как коршун на затаившуюся в траве добычу. Она была непроглядной, как плотный кожаный покров, и люди издали громкий, отчаянный крик, ибо им показалось, что они вдруг ослепли. Но вскоре во тьме появился свет – высокий огненный столб, упирающийся в небеса. Пламя крепчало, выло, гудело, разрасталось и все больше походило на древесный ствол, корни которого уходили в землю в том месте, где только что был дом вождя, а крона пряталась во тьме.

А потом огонь погас и тьма рассеялась так же внезапно, как и нагрянула. Только солнце не вышло из-за темных туч и багровело за пыльной завесой. Было тяжело дышать.

Словно завороженные, жители поселка с опаской двинулись к этому месту. То, что они увидели там, заставило их задохнуться уже не от гари, а от ужаса и удивления.

Самого большого и красивого дома, стоявшего на сваях, врытых глубоко в землю, и украшенного черепами болотных и озерных тварей, будто никогда и не было.

На опаленной огнем земле стояла нетронутая колыбель, в которой лежал мальчик, завернутый в сверкающую шкуру водяного змея, а вокруг него обвилось могучее тело невиданного доселе теймури – совершенно белого и с алыми глазами. Зверь облизал ребенка длинным раздвоенным языком, а потом лениво поднялся и ушел в холмы, то и дело оглядываясь назад, угрожающе ворча и скаля острые клыки. Толпа издала дружный испуганный выдох – ибо отважные хель-таккары готовы сразиться с любым врагом, кроме бессмертных божеств, а любому было ясно, что это повелитель холмов Шанкаран навестил сейчас поселок, чтобы известить людям свою волю.

И жрец Бар-Эбрея подошел к колыбели и преклонил перед ней колени.

– Приветствую тебя, долгожданный владыка, – сказал он.

Младенец смотрел на него и улыбался.

А глаза у него были разноцветные. Правый – синий, как бездонное небо над Тель-Мальтолой, а левый – красновато-оранжевый, как степь, выжженная солнцем.

* * *

Это случилось двадцать пять лет назад в далекой Айн-Джалуте, и кто теперь знает, как оно было на самом деле.

* * *

Хар-Даван скосил на столпившихся в углу вождей гневный красный глаз. Его чуткое ухо явственно уловило, как они затаили дыхание и лишь изредка перехватывали воздух, чтобы совсем не задохнуться.

Он сидел, поджав под себя ноги, и держал на коленях тяжелую толстую книгу в зеленом переплете. Его сильные тонкие пальцы барабанили по обложке, заставляя содрогаться могучих горхонтоев.

Он был ими недоволен.

Крохотная пограничная крепость – игрушка по сравнению с теми укреплениями, которые им придется брать. Но она была построена по всем правилам и защищалась не только отважно, но и разумно, а вот его воины действовали как сброд, а не войско, которым командует сын Бар-Эбрея.

Разве он приказывал лететь сломя голову к стенам? Разве он произнес хоть слово или махнул рукой в том направлении? Отчего же тогда всадники горхонтоя Норолуйи бросились в бой? Неужели они не покорны ему – но кому нужен военачальник, не способный управлять своими воинами? Или Норолуйя боится, что его повелителю достанется больше славы? Или он желает быть первым – но тогда милости просим на алый ковер рахаганов, отстаивать свое первенство с оружием в руках.

Что же молчит Норолуйя и отчего он прячет глаза?

Люди погибли зря. Жалко, страшно и попусту, но Хар-Даван думает, что они получили по заслугам. Если воин презирает быструю мысль, а полагается только на силу своих мускулов, его ждет скорый и поучительный для прочих конец. Будь в этой крепостце чуть больше защитников, не видать бы им скорой победы как своих ушей.