Подземный ход вдруг нырнул под уклон так круто, что я едва не покатился вниз. И еще мне показалось, что температура воздуха в норе, по которой мы ползли, начала падать. Существенно падать. С каждым преодоленным метром я кожей чувствовал, что еще недавно мягкий, довольно теплый воздух холодеет, становится колючим, начинает продирать по коже, а потом вцепляется в нее пучком острых колючек… Первыми начали неметь ноги, согнутые в коленях, и пальцы рук. Разбитая о дверь подземелья рука и без того болезненно ныла, а теперь она и вовсе начала терять чувствительность. Сзади кто-то пробурчал, что пора бы включить отопление. По всей видимости, это был Макарка, а у этого индивида под отоплением понималось сугубо одно и то же. То, что булькало у него за пазухой. Я вывернул шею и спросил у Нинки, которая время от времени задевала меня за ноги:

    -  Ну, ты как там? Холодно, Ниночка?

    -  Бр-р-р… Илюшка, а мы еще долго?.. А то я кушать хочу и вообще… И холодно. Я же могу простудиться, а мама всегда ругается, когда она забирает меня от тебя простуженной.

    Что-то болезненно, с глухим стоном перевернулось во мне и неловко сдавило внутренности. Девочка говорит о маме и о том, что нехорошо показываться ей простуженной, с хлюпающим носом и больным горлом. Она еще надеется на то, что мы когда-нибудь сможем увидеть се маму. Колючая злость на самого себя вдруг подтолкнула меня под уклон, заставила двигаться быстрее и решительнее. За что я себя ненавижу, так это за все!.. Упасть духом, напиться, упасть на брюхо (такая незамысловатая рифма) и бессмысленно валяться как свинья - вот оно, прекрасное избавление от проблем!.. Я стиснул зубы, и тут ход пошел вниз совсем круто. Я вынужден был развернуться и спускаться задом, пятясь как рак. При этом я придерживал Нинку, а потом еще остановил падение Макарки Телятникова, который - ну конечно, как же без этого! - оступился, повалился сверху, дрыгая всеми имеющимися в наличии конечностями, и больно придавил мне обе руки. Один дед Волох, насколько мне позволяла разглядеть шапка Пилигрима, держался молодцом. Он чему-то блаженно улыбался и, в общем-то, продолжал походить на престарелого деревенского дурачка, но не это главное…

    Ход закончился внезапно. Над нами распахнулся свод какой-то пещеры, а прямо под ногами оказался лед - наверно, обледеневшее русло подземной реки. Нас выбросило прямо на берег, по инерции швырнуло на лед… Погасить эту инерцию оказалось невозможно, и все мы- кто с криками, кто с сопением, кто с воплями «Ой, мама, роди меня пингвином!» - покатились под уклон. Стены пещеры распахивались все шире, свод вздымался все выше, скорость все увеличивалась, только гудел в ушах тугой морозный воздух…

    Наконец мне удалось затормозить. Уклон стал куда более пологим, и к тому моменту, как я сумел остановиться, мы очутились на ровном, почти зеркальном льду, на котором не постыдились бы выступить мастера фигурного катания мирового класса. Но холод, холод!.. Мороз здесь был градусов двадцать, не меньше. Даже странно, что же могло до такой степени понизить температуру. Перепад был тем более чувствителен, что наверху цвело и благоухало лето, да и в свинцовой комнате было вполне тепло.

    Я поднял голову. Если бы мурашки на моей спине и без того не занимались бегом наперегонки, то я сказал бы, что мороз продрал меня до костей. Но, с другой стороны, представшее моим глазам зрелище не было лишено того, что именуют эстетической наполненностью. Но одно дело - сидеть в теплом кабинете и греть зад в уютном кресле, размышляя над эстетическим идеалом прекрасного, и совсем другое - задрав голову и выбивая зубами длинную незамысловатую дробь, втягивая голову в плечи и ежась, смотреть, смотреть…

    …как в пятидесяти метрах над твоей головой нависают гигантские гирлянды ледяных сталактитов.