Офицер отомкнул замки, откинул крышку и… присвистнул.

Ящик был полон золотых и серебряных монет; золотых орденов и знаков, украшенных драгоценными камнями, головных уборов в виде изящных тиар и диадем, также сиявших бриллиантами.

– Что это? – спросил генерал, и Анна впервые услышала в его голосе растерянность.

– Наиболее ценные экспонаты из фондов Государственного исторического музея Латвии, Домского музея, городского художественного музея и двух архивов – государственного и исторического. Все это было вывезено командованием дивизии СС «Нордланд». Пара таких же ящиков исчезла, а этот – третий – остался в подвале маслобойного завода. За ним Гравиц и охотился.

– Черт… Как вам удалось соединить все эти точки?.. – посетовал Судаков, теребя подбородок. – В любом случае, я благодарю вас за эффективную точку в расследовании. И я хотел бы лично поблагодарить Александра Ивановича.

Покусывая губы, Анна молчала. Ее глаза наполнились слезами.

– Он отправил меня в военную администрацию за дубликатом полного списка берлинцев, работавших на разборе подвала маслобойного завода. Сам пошел осматривать поляну, на которой Оскар Гравиц допрашивал и убивал пропавших горожан. Мы договорились встретиться на грунтовке, но, когда я вернулась, Александра там не было. Он исчез. Я обыскала поляну и прилегающий лес, а нашла только трупы в овраге. Еще были следы крови на траве, ключ от комнаты Александра, окровавленный платок, револьвер и это…

Раскрыв ладонь, Анна показала часы, ремешок которых был порван и перепачкан кровью.

– Я не знаю, где Александр, – прошептала она. – Но очень надеюсь, что он жив…

Глава двадцать девятая

СССР, Московская область, Пушкино, детский дом имени Тимирязева; 30 сентября 1945 года

Шоссе к северо-востоку от Москвы выглядело оживленным. Во время войны тут за день проезжал пяток грузовиков, две дюжины велосипедистов, да скрипели телеги, запряженные худыми лошадками. Сейчас взад-вперед сновали грузовики, легковушки, автобусы, мотоциклы…

Последнее сентябрьское утро выдалось погожим, безветренным. Старенький служебный «ЗИС-101» Ивана Харитоновича ехал от Москвы в сторону Пушкино. В открытые окна врывался теплый ветерок.

Управлял автомобилем все тот же молчаливый водитель средних лет. На заднем диване сидели Старцев с Анной; между ними покоилась трость. Старцев крутил в руках револьвер Василькова. Девушка поглаживала плюшевого пса Альфа. Всю поездку ее лицо сохраняло нейтральное выражение.

– И что Саня в нем нашел? – прикрыв один глаз, Иван Харитонович шутливо прицелился куда-то в сторону.

– Отличный револьвер, – девушка забрала оружие и сунула его в дамскую сумочку. – Надежный и очень точный.

– Ты что же, успела из него пострелять?

– Довелось.

Помолчав, он негромко сказал:

– К сожалению, есть такие люди, которым вообще не стоит жить на свете. Их и людьми-то нельзя назвать, так – пара миллиардов клеток, бестолково сметенных в одну кучу… Ладно, довольно о негодяях. Сегодня утром комиссара Урусова вызвали в Кремль, где зачитали телеграмму из Бельгии, подписанную не кем-нибудь, а самим принцем-регентом Шарлем. В телеграмме выражается сердечная благодарность всем, кто помог вернуть Бельгии королевскую тиару.

В глазах девушки появились слезы: она молчала, покусывая губы. Старцев понимал ее состояние.

– Знаешь что… – твердо сказал он. – Мой фронтовой друг никогда не ошибался в людях. Стать его напарником было невероятно сложно, и уж если он тебе доверился, то… В общем, я верю, Анна, что твоя карьера в Московском уголовном розыске сложится удачно.