— Меня Мария Геннадьевна зовут, — и подвинула мне чашку побольше.

— Извините, голова не соображает. Меня Женя. — От бессонной ночи все правила этикета испарились из головы. — Вы здесь днем и ночью работаете?

— Да, днем пол мою, ребятишек раздеваю и одеваю, а ночью сторожу. А чего мне дома делать, дети уже большие, в другом городе живут. А я без дела сидеть не привыкла.

— Извините, что напугала вас ночью, — вспомнила я о нашем ночном знакомстве.

— А я не из пугливых. А как ты внутрь-то зашла, все на запорах?

— Дверь открыта была. Забыли, наверное.

— Тут забудешь, кутерьма такая и днем, и ночью. — Мария Геннадьевна подперла крепким кулачком щеку.

Женщина очень хотела поболтать о произошедших событиях, и я дала ей такую возможность.

— Вы ведь пожар тушили сами, да? Я вас с огнетушителем видела, вот это смелость!

— Да там тушить-то нечего было. Я придремала в раздевалке, проснулась — все кричат, бегут. А у меня огнетушитель хранится как раз возле вешалок в углу, да и управляться с ним умею. Схватила его, пробежалась по коридору, а нигде дыма даже нет. Тут из-за угла на меня Женевьева налетела и кричит, что огонь в туалете. Я — туда. Прибежала, все залила как положено, там просто тлела коробка с бумагой напиханной. Больше шуму наделали. Думаю, что из ребятишек кто нахулиганил, подожгли, чтобы сигнализация сработала и уроки отменили.

Дети иногда такое чудят, вроде вот у нас почти все ученики воспитанные, послушные, тех, кто хулиганить любит, чаще в спорт родители отдают. Так поди же ты, и наши могут устроить. Пожар развели.

А на прошлой неделе девочка одна тут учудила, солистка в хоре. Преподаватель замечание ей сделала, так она расстроилась так, что из окна выбросилась.

— Как это, зачем? У вас же школа одноэтажная, — удивилась я.

— Да попугать хотела, мол, все, смертельная обида. А этаж-то первый, только в грязь шлепнулась. Потом крик стоял тут на всю школу от матери ее. Что ребенок из школы пришел в грязище и с шишкой на лбу.

— Так, может, мальчик тоже в окно выпрыгнул, убежал от испуга? От пожарной сирены оробел, ну или на учительницу свою обиделся, — обрадовалась я, что мое предположение может быть верным.

— Ну не знаю, на него не похоже. Адам спокойный паренек, вежливый, всегда здравствуйте, пожалуйста, до свидания. Да и Женевьева души в нем не чает, нахваливает всегда, гордится. — Мария Геннадьевна от души зевнула и запахнула теплую кофту на халате.

— А вы почему не спите? Бессонница мучает? У меня тетя тоже спит плохо, читает по ночам или телевизор смотрит.

— Никогда не жаловалась, а тут напало… Помраченье. — Мария Геннадьевна сокрушенно вздохнула. — Призрак у нас завелся.

— Призрак? — переспросила я, пожилая женщина была не из той категории, что верит в призраков и привидений.

— Да ты не смейся, — поджала губы собеседница. — Я не сумасшедшая. Ни в бога, ни в черта не верю.

Я всю жизнь в больнице отработала, медсестрой в реанимации и в операционной. Насмотрелась всякого разного. Чего-чего, а всяких стонов и криков не боюсь. И в школе на посту почти десять лет, как на пенсию вышла, так сюда и устроилась. Мне привычно ночью одной, все уголки знаю, как свои пять пальцев. Иногда бывает, что рояль брякнет или там гитара упадет и загудит, к таким звукам привыкла уже. Но тут такое творится вторые сутки, что глаз не сомкнуть!

Здесь ведь в войну госпиталь был, во время бомбежек всех раненых в подвал уводили, а кого и уносили. Директор наш бывший, царствие ему небесное, рассказывал, как сопливым мальчонкой с ранеными от бомбежки прятался и на скрипке им играл, чтобы не так страшно было.