Тогда-то и возник доктор Эйбил. Хотя он обещал последовать за мной, но появился неожиданно и поспешно, как будто ждал где-то поблизости. Он сказал, что его задержал мистер Стерн. Человек, не столь растерявшийся, как я в тот момент, видимо, задумался бы, отчего это доктор Эйбил вообще явился туда и какую службу он намеревался нам сослужить.

Доктор Эйбил очень растерялся при виде крови, которая натекла из запястья Хэмнита Тониша, и у него вырвалось: «Чья это кровь?» Я попросил, чтобы он первым поднимался по лестнице. Хотя в руках у него были фонарь, трость и ящик с инструментами, поднимался он очень легко; ясно было, что с такой же легкостью он мог бы забраться в окно по наружным балкам. Поднявшись по стене, он совершил грубейшую ошибку (если, конечно, исходить из того, что он ничего не знал).

Грейс Делайт была его пациенткой: он сам говорил, что посещал этот дом ранее. Естественно ожидать, что врач, узнавший о смерти пациентки и не спросивший, где она лежит, направился в спальню. Доктор Эйбил поступил иначе. Он прошел прямо к сундуку, на котором вы сейчас сидите, как будто предполагал, что найдет женщину на полу рядом с сундуком.

Короче, он плохой актер и совестливый человек; он был потрясен не менее, чем Пег или я. Но все это мелочи по сравнению с тем, что сказал доктор, обследовав труп. Если вы, судья Филдинг, служили в армии и участвовали в боевых действиях…

Говоря это, Джеффри расхаживал взад-вперед по комнате. Тут он остановился и мгновенно осекся:

– Сэр, простите меня! Я забыл…

– Стоп! – с величественным жестом перебил его судья Филдинг. – Вы польстили мне, забыв о моей слепоте. И не так вы наблюдательны, как вообразили себе. Я ослеп, когда мне было восемнадцать. Отец мой был генералом, и хотя я не был в бою, но мог быть. Что же сказал доктор Эйбил?

– Он сказал, что у людей, умерших насильственной смертью, например от удара стилета, лица бывают искажены гримасой, а конечности – застывшие, как это и было у Грейс Делайт.

– Ну? Разве не так?

– Так, конечно. Но то, что мы называем «трупным окоченением», – оно обычно наступает лишь через какое-то время – может произойти и непосредственно в момент смерти, если она последовала от удара штыком или от пули.

– Так где же тут ложь?

– Ложь в том, сэр, что, по словам доктора Эйбила, те же симптомы могут быть у человека, умершего от ужаса без всяких ран. А я знаю, что это не так.

– Откуда?

– Должен, к стыду моему, признаться, что однажды мне довелось присутствовать при приведении в исполнение приговора военно-полевого суда. Приговоренный рухнул наземь и умер еще до того, как был произведен залп. И его конечности вовсе не были окоченевшими.

– Итак, добрый мой Джеффри, вы все это знали, но не заподозрили доктора Эйбила во лжи?

– Нет. Об этом я подумал лишь на следующий день. Дело в том, что поначалу я обманулся: я решил, что в старухе еще теплится жизнь, и попытался оживить ее.

– Что за ерунда! Если бы вы рассказали мне все в субботу утром…

В этот поздний час усталым людям было не до выяснения отношений. Джеффри остановился и взглянул на судью.

– Ладно, – произнес тот, прежде чем Джеффри собрался ответить ему. – Хватит препираться. Но я проглядел, может подняться шум. И мне придется объяснить, как я сумел докопаться до истины.

– Слава Богу, сэр! Это, по крайней мере, откровенно. Ну что ж, я снова ваш.

– Тогда продолжайте. Вы заподозрили доктора Эйбила. Не имея на то права, вы взяли двух констеблей, которых собирались использовать в личных целях. Вы отправились на Лондонский мост, намереваясь похитить драгоценности.