– Холодные руки, горячее сердце, – произнес он, сознавая бессмысленность этой фразы. Все умения и навыки покинули его.

– Я хочу этого, действительно хочу. – Робко улыбнувшись, Пруденс обняла его за шею.

– Я знаю.

Они поцеловались, и колебаниям и сомнениям Гидеона пришел конец. Его губы дразнили, успокаивали, уговаривали, уверяли. У нее был вкус тепла и сладости, вкус Пруденс, и он не мог насытиться им. В его распоряжении масса времени, твердил себе Гидеон, и хотя его тело содрогалось от страсти и желания, эта ночь – для Пруденс. Ее удовольствие и радость – все, чего он желает.

Он потянулся к поясу ее халата. Развязав его и спустив рукава с рук, он бросил халат на кресло. И раскрылась одна маленькая тайна.

Под объемистым халатом хозяйки постоялого двора на Пруденс была ее не менее широкая батистовая ночная сорочка. Лучшая сорочка. Гидеон понял это не только по обильно украшавшим ее атласным лентам и кружеву, но и по слабому запаху камфары. Эту сорочку много лет назад убрали в комод, храня для особенных случаев, и сейчас извлекли на свет божий, немного пожелтевшую, но по-прежнему красивую, накрахмаленную и отглаженную.

Сорочка для брачной ночи.

Гидеон мог морщить нос от запаха, но такта и понимания ситуации у хозяйки не отнимешь. Это самая главная ночь в его жизни. Его брачная ночь.

Он расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Перламутровые пуговички были маленькие, а петли – тугие. Его руки были неловкими и дрожали, словно он делал это впервые в жизни. Но это была Пруденс.

Он расстегнул вторую пуговицу. Когда он увидел багровые отметины, у него сжалось сердце. Длинный рубец обезображивал фарфоровую белизну ее шеи.

Пробормотав проклятие, Гидеон, наклонившись, подул на след от хлыста.

– Бедная моя девочка. Очень больно? Пруденс покачала головой.

– Не тревожься об этом. – Она снова потянулась к нему, но Гидеон взял ее руки в свои ладони.

– Подожди.

Что-то привлекло его взгляд. Приподняв ее локоны, он увидел еще один след от удара у нее за ухом. Он в ужасе смотрел на багровые рубцы и вдруг почувствовал отвращение к самому себе. Ему не следовало даже на мгновение допускать мысли о ночи с Пруденс. Он легкомысленный эгоист. Она пережила такое унижение, такой ужас. Ее похитил на улице и, бросив в карету, избивал потерявший разум старик.

И хотя все ее мысли о нем, Гидеоне, она, должно быть, ужасно устала и страдает от боли. Он не достоин такой женщины.

Но он этому научится.

Эта ночь будет иной. Не такой, какой он глупо ждал. Она не станет ночью любви. Пруденс так настрадалась, так устала. Ее фраза «Сегодня ночью я хочу лежать в твоих объятиях» приобрела новый смысл. Защита, покой, утешение – вот что нужно ей сегодня в постели, а не беспутный повеса. Ей нужно, чтобы он нежно и целомудренно обнимал ее, пока она спит. Слишком много мужского эгоизма обрушилось сегодня на его Пруденс. Ей нужна нежная забота Гидеона и его защита, и он клянется, что она их получит.

Он смотрел на ее синяки, борясь с охватившим его гневом.

– Еще есть?

– Немного, – неохотно призналась она. – Главным образом с левой стороны. Дедушка был очень зол.

Но тебе правда не надо беспокоиться, ванна и бальзам заставили меня забыть о синяках.

– Я оставил тебя в беде, Имп. Мне надо было его убить.

– Успокойся! Ты не бросил меня в беде – ты меня спас. Никогда в жизни я так не радовалась, как в тот момент, когда ты вошел в дверь. Я знала, что ты придешь. – Пруденс поцеловала его, ее губы были сладкими и нежными.