— Люблю… — голос стал чуть громче, чуть твёрже. — Люблю её… всей душой…

— Правда?

— Перегрызу глотку любому… кто её тронет…

Я усмехнулся. Даже сейчас, одурманенный ядом и подчинённый чужой воле, он говорил о ней с такой страстью. Интересно. Очень интересно.

— А что ты испытываешь по отношению к ситуации с Алексом?

— Плевать…

— Плевать?

— Мне плевать… на него… На то, что с ним случилось… Просто работа…

Я кивнул. Этого я и ожидал. Для Давида Алекс был никем. Просто очередным заданием. Мальчишкой, которого нужно было сломать по приказу. Ничего личного.

Проблема для него состояла в том, что для Алекса это стало личным, а значит, стало личным и для меня.

Я поднялся со стула и прошёлся по комнате, разглядывая коллекцию алкоголя на полках. Столько бутылок. Виски, коньяки, вина. Целое состояние в жидком виде.

— Давид, — позвал я, не оборачиваясь. — Какой виски здесь самый лучший?

— Синглтон… сорокалетний… верхняя полка… справа…

Я нашёл бутылку. Тёмное стекло, простая этикетка, но я знал, что такие вещи стоят целое состояние. Сорокалетней выдержки. Давид явно берёг её для особого случая.

Стоит откупорить — этот случай настал.

— Встань, — скомандовал я. — Возьми бутылку и стакан. Садись обратно на диван.

Давид повиновался, двигаясь как послушная марионетка. Его руки, ещё несколько часов назад способные крошить бетон, теперь едва удерживали бутылку.

— Открой. Налей себе полный стакан.

Он послушно выполнил команду, и янтарная жидкость плеснула в хрустальный стакан.

— Пей.

Давид поднёс стакан к губам и выпил. Залпом, не чувствуя вкуса. Виски, который ценители смакуют по капле, исчез в его глотке за секунды.

— Ещё.

Он налил ещё один стакан. И снова выпил. Настоящее кощунство для истинных ценителей, но я предпочитаю вина.

— Ещё.

Я заставил его пить, пока в бутылке не осталась примерно половина. К этому моменту даже его С-ранговый организм начал сдаваться. Глаза окончательно потеряли фокус, движения стали ещё более замедленными.

Идеально, чтобы окончательно сломать вшитые защитные барьеры сознания.

— А теперь, Давид, — я снова сел напротив него, — мне нужна от тебя последняя услуга.

Я огляделся и нашёл то, что искал. На журнальном столике, рядом с пультом от телевизора, лежали блокнот и ручка. Видимо, Давид иногда записывал что-то.

Я положил блокнот ему на колени. Вложил ручку в непослушные пальцы.

— Пиши.

— Что… писать…

Я наклонился ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Пиши: «Я больше не могу так жить. Ингрид постоянно изменяет мне. Она была всем для меня, а теперь у меня ничего не осталось. Простите».

Его рука вздрогнула. Даже сквозь пелену яда и алкоголя где-то в глубине его сознания он понимал, что происходит. Понимал, что это конец, но воли сопротивляться не осталось. Об этом я позаботился.

Ручка заскрипела по бумаге. Буквы выходили кривыми, неровными, как у ребёнка или у человека, напившегося до потери сознания.

Когда он закончил, я взял блокнот и прочитал написанное. Коротко, сбивчиво, отчаянно. Именно так и выглядят настоящие предсмертные записки.

— Отлично, Давид. Ты хорошо поработал. Осталось совсем чуть-чуть.

Я положил блокнот на журнальный столик, на видное место. Рядом поставил недопитую бутылку виски и сверху небрежно водрузил стакан, в котором ещё плескалось виски.