Впрочем, какая разница, если от неразумного преступника общество страдает так же, как и от разумного?

Было открыто и второе уголовное дело. Одно — открытое ранее по обвинению Долгатова и его зятя Давудбекова, второе — по обвинению юного злодея в необычайном изнасиловании. По закону (и по совести) надо было судить и одну, и вторую стороны, но итог у судебного разбирательства во всех случаях получался перекошенным: Долгатов и Давудбеков отправлялись на северный лесоповал откармливать морозоустойчивых комаров, Витька Губан оставался дома, чтобы продолжать дело, которое уже освоил, — насиловать малолетних девчонок. Девчонки постарше давали ему сдачи, и это Губан учитывал. Сдача — это всегда больно.

И молодой следователь, взвесив все «за» и «против», решает уголовное дело закрыть: не виноваты Долгатов и Давудбеков, и все тут! Прокурор района, надо отдать ему должное, поддержал своего подчиненного.

Но тут начали вылезать особенности уголовного дела, ранее скрытые верхним пластом преступления. Дескать, Долгатов и Давудбеков — лица кавказской национальности, от денег у них пухнут карманы; купили, дескать, кавказцы прокуратуру целиком вместе со следователем, шефом этой правоохранительной конторы, дымоходом и печной трубой, — потому-то это дело и закрыли…

В общем, поползли по району гаденькие слухи, а мать Витьки Губана Надежда Юрьевна, которую я очень хорошо понимаю — она, как всякая мать, защищает своего сына, и было бы странно, если бы не защищала, — немедленно настрочила бумагу в область.

Правда, надо отдать ей должное, национальные мотивы, Надежда Юрьевна в своем шестистраничном послании не затронула.

А с другой стороны, они все равно присутствовали — в подтексте, — они витали в воздухе.

Я находился в кабинете Сергея Алексеевича Петухова, когда к нему принесли почту, и среди бумаг — постановление о прекращении уголовного дела и жалоба Надежды Юрьевны.

Если разбираться в этом деле поверхностно, с точки зрения нашего несовершенного закона, то получалось: работники прокуратуры, не имея никаких на то оснований, прекратили уголовное преследование. А почему они это сделали? Ответ находится на ладони: получили взятку.

Этот находящийся на поверхности вывод усиливается в несколько раз, стоит только встать на сторону Витьки Губана и посочувствовать ему: больно ведь было парню, когда Муртаза рубил ему два пальца. А Язбике разве не было больно, когда ее насиловал этот здоровенный дядя?

И вообще, кто берется определить: кому было больнее, Язбике или Витьке? Или же отцу Язбики?

Петухов — человек опытный — понял, что никакой взятки не было, да и быть не могло.

И Петухов поступил по совести — поддержал своих подчиненных, признал их правоту. Я снимаю за это перед Сергеем Алексеевичем шляпу.

Все участники этой истории наказаны. А раз наказаны, то этого достаточно, этим и надо ограничиться… Так? Или не так?

Звереныш

Ромка Сухарьков происходил из так называемой наблагополучной семьи: отец у него после ограбления ларька, носившего гордое название «Все для дома, все для семьи», загудел на четыре года в край белых ночей и непуганых комаров под северный город Инту, а матери, бывшей работнице формовочного цеха завода на Косой Горе, до сына не было дела — у нее без мужа, как это часто бывает, началась веселая жизнь. Дешевого спиртного появилось много, очередей никаких, талонов, которые раньше, в «сухую» перестроечную пору, приходилось предъявлять едва ли не под каждую бутылку, сейчас уже никто не требует… Пей — не хочу!

Иногда она исчезала на двое суток, иногда на трое, и тогда Ромка оставался один в загаженной, пахнущей нечистотами квартире, рыскал по полкам в поисках еды, находил заплесневелый сухарь, твердый, как железо, и грыз его, упрямо, давясь слюнями, горечью, гнилым духом плесени, рыча и с жадной тоской оглядываясь по сторонам: а вдруг попадется еще что-нибудь съестное? В другой раз он находил в бумажном пакете горсть риса либо гороха и жевал упрямо, морщась, когда зубы не могли одолеть слишком уж твердую еду… Но хуже, если еды не оказывалось вовсе…

Однажды он не вытерпел, подтянулся к открытой форточке, по-змеиному ловко протиснулся в нее и вывалился наружу.