Она засмеялась:

— Не бойся, это никакое не предательство. «Любовь» Криса к наукам ни для кого не секрет, и его родителей это ничуть не волнует.

— Не волнует? Трудно представить.

— Почему? Разве твоих родителей волнуют твои отметки?

— Конечно. — Он вспомнил, как незадолго до окончания школы он впервые в жизни получил отметку ниже «отл. с минусом». Заработал «хор» и даже с минусом по ненавистной химии. Отец тогда спросил — удивленно, но спокойно: «Мори, что делает в твоем табеле эта отметка?»

— Они никогда не принуждали меня учиться, — сказал он. — Не ругались, не сердились, как в других семьях. Но ведь можно давить и молча. Ну, просто ты знаешь, чего от тебя ждут. Знаешь, что надо использовать возможности, которые тебе дали, а не используешь — вроде как подведешь родителей.

— Да, я слышала, у евреев образование в большом почете.

Ну вот, опять! Ни о чем поговорить нельзя, чтобы не вкралось, не вылезло, не помешало… Различие. Несхожесть.

— Я тебя обидела?

Он резко повернулся:

— Скажи, ты тоже как твой отец?

— Я? Ты о чем?

— Ну, про евреев…

Она засмеялась:

— Конечно, нет. И спрашивать незачем. Я во все эти глупости не верю. И никто в семье не верит. Дядя Венделл вообще человек очень либеральный, широких взглядов…

— А твоя мама?

Агги на миг задумалась. И медленно произнесла:

— Мама… Знаешь, трудно представить, как и что думала бы моя мама, если б рядом не было папы. Она очень подвержена его влиянию, особенно теперь, когда он все время дома. Мне, честно говоря, кажется, что он так мрачно настроен из-за болезни. Если нигде не бываешь, не вращаешься среди людей, взгляды у человека неизбежно сужаются, и он становится… ну, в общем, фанатиком. Господи Боже, — печально вздохнула она, — он и католиков не любит, особенно ирландцев. Возможно, мама кое-что переняла у него. Да, пожалуй. В ней тоже есть нетерпимость.

— А она знает, кто я?

Агата сдвинула брови:

— По-моему, никто при ней об этом не упоминал… Мори?

— Что?

— Знаешь, наверное, лучше ей не говорить.

Да пошли они все к черту! И ее мать, надменная, с узким восковым лицом, и вообще — все они! К черту!

— Мори?

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты плохо думал… Получается, что я вроде отступница, осуждаю собственного отца. На самом деле он удивительный человек и очень добрый. Он так много выстрадал. Я его безумно люблю. Мне бы не хотелось, чтобы у тебя создалось впечатление, будто у нас какая-то ненормальная, чудовищная семья.

Почему она так печется о его впечатлениях?

Она заглянула ему в лицо. С такой умоляющей, такой нежной, ласковой улыбкой. Он улыбнулся в ответ. Ее улыбка стала шире, радостней, и она засмеялась. Не сдержанно, не нарочито, как хихикают девчонки для мальчишек, а по-настоящему весело, открыто и честно.

— Эй, раки, вы жаритесь два часа кряду! — издали окликнул Крис.

Они вскочили, прыгнули в воду и быстро поплыли к берегу.

Теперь ему не давало покоя неприятное подозрение. Быть может, Крис вовсе не сказал родителям, кто он, а поделился только с Агатой? Спрашивать не хотелось, чтобы не делать из мухи слона. В глубине души он надеялся, что Крис все-таки сказал. А если нет? Вдруг правда выплывет наружу позже? Родители Криса сочтут, что он попал к ним в дом обманом.

Однако в тот вечер за ужином ему показалось, что они все-таки знают.