|
Сама я, пожалуй, не ставила бы столь жестких условий, но отца, учитывая его шаткое здоровье, я уговаривать не стану. Сердце его разбито, он удручен и неизлечимо болен. Все, за что он боролся в жизни, пошло прахом, единственная дочь сбежала из дому». А дальше какая-то белиберда о том, что ничего необратимого нет, что совершенную ошибку надо исправить, а не длить ее всю жизнь. Поэтому если Агги одумается… И в заключение: «Будь уверена, что мы тебя по-прежнему любим и ждем тебя и твоего ребенка».
Его буквально затрясло от гнева. «Будь уверена»! «Прости, я прочитал письмо, — сказал он Агате. — Это неприлично, я знаю, но не удержался». «Ничего. Я бы тебе все равно рассказала», — ответила она и разрыдалась. Подвернись ему в эту минуту ее идиотка-мать и скотина-отец, он убил бы их не задумываясь. Ребенок зашевелился, заплакал. Плач походил на слабое блеяние ягненка. Бедное создание! Открыл круглый ротик, бьет себя по лицу кулачком, сучит ножками. Ну, что сердишься? Проголодался? Умело, радуясь собственной ловкости, Мори распеленал малыша. Чудесное тельце, крепкие тугие бедра всего лишь семи дюймов длиной, а между ними роза мужской плоти — маленькая, но самая настоящая. Крошечный мужчина. Гомункулус. Мори сменил подгузник, натянул ползунки и, удобно устроив ребенка на сгибе левого локтя, сунул ему в ротик бутылку: не холодную, не перегретую, а как раз нужной теплоты. Малыш сосал и причмокивал. Он не ведает ничего, кроме нежных рук и нежных голосов. Пускай не ведает ничего другого и впредь. Но нет, это невозможно. Серые глаза, глубокие, точно два драгоценных опала, внимательно изучали отца. Одна ручонка потянулась, и пальцы обхватили отцовский палец с неожиданной силой. Мой сын. Я запомню этот день, что бы ни случилось, как бы далеко ни развела нас жизнь — а так оно, увы, и произойдет, — все равно я запомню этот октябрьский день с пятнами солнца на полу и обхватившую мой палец ручонку. Агата открыла входную дверь, но он не двинулся с места: хотел, чтобы она застала их именно так. — Я хочу поговорить с тобой, — сказала она резко. Он обернулся. Она стояла у порога, в костюме клубничного цвета, в руках — коробка со шляпкой, коробка с туфлями и газета. — Ты мне врал, — сказала она. — Ты собираешь не ренту. Ты рэкетир. В газете все написано. — Что написано? Ты о чем? Она протянула ему первую страницу. Полиция устроила обыск в квартире, которую снимает миссис Мари Шуец, арестован человек по имени Питер Скорцио. Вскрыты махинации, приносившие порядка пятидесяти тысяч долларов в неделю. — Сомневаюсь, чтобы в городе было два человека по имени Питер Скорцио, — произнесла Агата. Малыш дососал молоко. Теперь надо подержать его вертикально, подождать, пока срыгнет. Агате Мори ничего не ответил. — Так, значит, все, что мы едим, вся моя одежда, все, к чему прикасается Эрик, — из этой грязи! — Агата говорила холодно, едва сдерживая ярость. — Почему ты лгал мне, Мори? Почему ты это сделал? Его затрясло. Она права, но главное — другое! Задержись он сегодня подольше, его бы замели вместе со Скорцио. Видно, кто-то заложил. Может, полицейский? На их участок недавно прислали нового. — Мне было стыдно. Я предвидел, как ты это воспримешь. И выбрал путь полегче — соврал. Прости. — Что ты теперь будешь делать? — А что я могу? — Пойти утром и заявить, что больше у них работать не будешь. Или нет, позвони прямо сейчас этому, главарю вашей шайки, — с презрением сказала она, — и скажи, чтобы тебя не ждали. — А дальше что? Думаешь, я не искал другую работу? Даже нашел один раз — в забегаловке, официантом, за двадцать два доллара в неделю! — Так иди туда работать! — А мы проживем на такие деньги? Молоко для ребенка, детский врач. |
