Все, хватит философствовать. Мори с радостью выбрался на улицу, на сырой вечерний воздух и зашагал к дому, предвкушая встречу с Эриком. Как самозабвенно, как безоглядно радуется ему сын! Он представил его белоснежные ровные зубки, густеющие волосы, красные галоши на маленьких ножках, заливистый смех-колокольчик.

Войдя в дом, он увидел елку. Пушистую, остро пахнущую хвоей, вышиной с Агги. Сама Агги доставала из картонной коробки стеклянные украшения и мишуру и развешивала по веткам. Она ни словом не обмолвилась, что собирается ставить елку!

— Ты не забыла? Придут мои родители!

— Что ты, конечно, нет! Скоро индейка будет готова. Слышишь запах?

— Но елка… — беспомощно сказал он. — Елка.

— Что елка?

— Наверное, я сам виноват. Я просто не знал, что ты хочешь ставить елку. И не предупредил… У нас ведь не бывает елок на Рождество.

— Почему? У кого «у нас»?

— Ну, у мамы с папой. Они не ставят елку.

— Я знаю. Но к нам-то какое это имеет отношение?

Нет, она не перебрала. Она не пила сегодня вовсе, он увидел это сразу. Здесь дело было в другом.

— Мне кажется, — начал он осторожно, — что к нам это имеет самое прямое отношение.

— Ты о чем?

— Лично я, как ты понимаешь, ничего против елки не имею. Хоть целый лес тут поставь. Но отец… Агги, для него это будет ужасный удар. После несчастий, которые свалились на нашу семью, я не хочу добавлять ему седых волос.

— Пускай твой отец делает в своем доме все, что ему заблагорассудится. Но почему я должна лишить Эрика елки?

— Эрик этого пока не понимает, — терпеливо сказал Мори.

— Ну а я? С елкой связаны мои самые дорогие воспоминания о родном доме.

— Вот не думал, что у тебя много дорогих воспоминаний о доме. — Слова вырвались сами, и он тут же пожалел о сказанном. Нельзя бить ниже пояса.

— Намекаешь на национальные предрассудки моих родителей? Так ведь и твои не отстают. По этому предмету у всех «отлично».

— Хорошо, не будем спорить. Но, Агата, прошу тебя, убери елку. Не надо влеплять отцу пощечину, едва он переступит порог. Мы установили какие-то отношения. Неужели надо сразу их портить? Ну, пожалуйста.

Она ответила тихо и упрямо:

— Мори, я ничего не хочу портить и усложнять. Но это наш дом, и если твой отец действительно признает меня… наш брак… то, по-моему, не стоит начинать с притворства.

— Агги, ему же под пятьдесят, он прожил тяжелую жизнь. Неужели надо его расстраивать?

— Похоже на анекдот о еврейской маме, которая лежит с сердечным приступом после каждой шалости своих детей.

— Агата, я такие анекдоты не люблю, — холодно сказал он.

— Да не лезь ты в бутылку по пустякам. Словно я антисемитка какая-нибудь. Шутки про еврейских мамаш давно вошли в пословицу. И они в самом деле держат детей у своей юбки до самой старости, разве не так? Зато вы говорите, что все неевреи чересчур много пьют. Верно?

— Я так не говорю. Я говорю, что пьешь ты.

Пропустив его слова мимо ушей, она привстала на цыпочки и приладила на ветку красный блестящий шар.

— Послушай, какого черта?! Что я скажу ему, когда он войдет? Ты даже не представляешь, какой мрачный символ для него елка! Агата, в городках, где жили его родители, где выросла моя мать, Рождество было самым страшным временем. Казаки и местные бандиты налетали верхом, со сворой собак, с нагайками, насиловали женщин, жгли дома…

— Здесь нет никаких казаков, и нельзя жить бесконечными воспоминаниями о прошлом.