— Дед, а что ты предлагаешь? Переделать мир? — спросил Эрик.

— Не знаю. Но одно скажу точно: спускать таким людям нельзя. Если так дело пойдет, скоро семей-то настоящих не останется. Помнишь, что сказано в Законе Моисеевом о блуднице? Ее надо закидать камнями!

— Джозеф, — тихонько проговорила мама, — не в буквальном же смысле?

— Разумеется, нет. Фигура речи. Но чего определенно нельзя делать, так это приглашать блудницу в дом и сажать ее за один стол со своей женой. Таким людям не место в обществе! Ох уж мне эти разводы! Одно прелюбодейство на уме!

— Ты похож на Мери Малоун, — засмеялась мама. — Добропорядочный старомодный католик!

— Мы с Малоунами о многом судим одинаково. Мы прожили бок о бок долгую жизнь. Ты это знаешь не хуже меня. О, вот и Тео!

Тео с ракеткой в руках остановился на пороге. Свитер небрежно наброшен на плечи, рукава стянуты спереди узлом. Он так благородно, так ненарочито элегантен. Должно быть, не я одна, а все, все до единой женщины видят это. Тео сел к столу.

— Мы тут беседовали о клубе, — обратился к нему папа.

— Я знаю. Слышал, перед тем как войти.

— Н-да. Похоже, наши единоверцы постепенно ассимилируются. Им уже не отрясти с ног и подола грязь современной цивилизации.

Тео засмеялся:

— По-моему, они с радостью вкушают плоды цивилизации. Вместе с грязью.

— Что ж, пускай! Но будь уверен, они за это жестоко поплатятся. В журнале, в прошлом номере, напечатали статью об упадке Рима, о разврате, в котором они там все погрязли. И поплатились!

Тео нетерпеливо заерзал. Его тесть при всех добродетелях имеет один недостаток: любит читать мораль, точно ветхозаветный пророк. Тео повернулся к теще:

— Как съездили? Вам понравился Мехико?

Анна принялась восхищаться главной улицей Мехико, Пасео-де-ла-Реформа, сравнивала ее с Пятой авеню отнюдь не в пользу последней. Вспомнила заодно и Елисейские Поля, и Грабен. И Тео вдруг тоже предался воспоминаниям о Вене! О Вене, которую и упоминать-то запрещал, которой последние годы для него попросту не существовало! И вдруг он беседует с мамой о парке Пратер, о Гринцинге. А мама-то, мама! Говорит с таким знанием дела! А сама провела в Вене две недели двадцать пять лет назад!.. Тео смеется. Их беседа похожа на заигрывание, легкий флирт. И все это он делает назло ей, Айрис.

Внезапно он поднялся:

— Поеду домой. Надо принять душ и переодеться. Кстати, — впервые с момента прихода обратился он к Айрис, — мы сегодня ужинаем в клубе. В семь тридцать. Нас ждут.

— Хорошо, — сказала она и поймала на себе мамин взгляд, внимательный, пристальный. И тут же опустила глаза, чувствуя, что на шее выступают красные пятна. Мама все замечает, от нее ничего нельзя скрыть.

Бокал холодит руку. Но поставить его некуда. Айрис стоит, загнанная в угол, и беседует с пожилой женщиной, некой миссис Райс, которая, как выяснилось, знает маму. Вот так всегда. Ее удел — общаться со стариками! Впрочем, если честно, со стариками действительно легче. Но не сейчас. Сейчас губы ее, растянутые в улыбке на протяжении часа, нестерпимо болят, лицевые мышцы почти свело, и она мечтает об одном: чтобы поскорее подали ужин. Тогда она сможет сесть и перестать говорить.

Мимо в тесном пространстве пробираются люди, обдавая ее ароматом духов, запахом виски и табачного дыма. Она же не может двинуться. Ей не выбраться из этого угла, не отвязаться от этой дамы, не отклеиться от этого столика, от этой вазы с розами, которую она придерживает спиной и которая непременно упадет, стоит ей сделать хоть шаг.