— Да ладно, дед. Все нормально.

Господи! Господи! Как же я скажу? Какие найду слова? Где? Когда?

В пятницу вечером бабушка отозвала его в сторону:

— Эрик, я хочу тебя попросить… Ты не сходишь с нами в синагогу? Сегодня годовщина смерти твоего прадеда, и дедушка будет читать кадиш.

— Конечно, пойду.

— Спасибо, я очень рада. Я знаю, это не твоя молитва, но он так счастлив, когда ты рядом.

Он высидел службу, не слыша ни единого слова, погруженный в свой душевный разор. Лишь изредка его ушей достигала печальная музыка, но до сердца не доходила, растворяясь под сводами синагоги. В длинном поминальном списке назвали Макса Фридмана, и это имя — незнакомого, чужого человека — внезапно поразило его неисповедимостью людских путей. Воскресни его прадед из мертвых, им было бы нечего сказать друг другу, и все же… В нем, в Эрике, течет кровь этого неведомого Макса Фридмана… Все вокруг встали. Услышав шорох, он тоже поднялся. И полился кадиш, скорбный и сдержанный, срываясь с губ нескольких сот людей. Бабушка склонила голову, сплела пальцы. Лицо ее было серьезно. Полуприкрытые глаза деда затуманились. Он слегка покачивался и говорил наизусть, хоть и держал в руке раскрытую книгу. Они знают, что я не буду читать по ним молитву. Когда они умрут, это сделает один из сыновей тети Айрис. И, несмотря на это, я им так дорог…

И вот наконец: «Да благословит тебя Господь, и охранит тебя, и пошлет тебе мир»…

«Шабат». Соседи по скамье — родственники, друзья и совсем незнакомые люди — целуются или пожимают друг другу руки.

«Шабат». Джозеф целует Эрика и Анну. Анна целует Эрика и Джозефа.

Толпа медленно несет их к выходу из синагоги. Дед положил руку ему на плечо. Эрик перехватил бабушкин взгляд. «Ее рыжие волосы слишком яркие», — невольно подумал он. Слишком яркое обрамление для такого лица. Он смотрел на бабушку, а она — на руку Джозефа на его плече. В ее задумчивых, умных глазах отразилась такая сложная, такая противоречивая гамма невысказанного, невыразимого. Сила чувств, сокрытых в этом взгляде, была почти вещественна. Казалось, до них можно дотронуться. Но и тогда не поймешь, чего там больше: вопроса? мольбы?

В этот миг, окунувшись в этот взгляд, Эрик понял, что не поедет.

— Крис, ты не сердишься? — спросил он, закончив свой рассказ. Они встретились в Нью-Йорке в день, назначенный для интервью.

— Стараюсь. — Крис улыбнулся, но злости скрыть все-таки не смог. — Скажу только, что для своих лет ты слишком юн, неопытен и сентиментален. Невероятно похож на… — Он внезапно умолк.

— На моих родителей? Ты это имел в виду?

— Да. Впрочем, что ж тут удивительного? На кого еще походить детям, как не на родителей?

— На кого именно? — настойчиво спросил Эрик.

— На обоих. Идеалисты, каких свет не видывал. О собственном благе всегда думали в последнюю очередь. — Крис взял Эрика за руку. — Знаешь, я жутко тороплюсь. Все приходится делать впопыхах. Так что давай простимся и пожелаем друг другу удачи. Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, ты знаешь, где и как меня разыскать. Не пропадай, пиши. И — всего лучшего. — Лицо Криса смягчилось, стало серьезным и печальным, и Эрик вдруг снова очутился в лодке за ивовым пологом, спускавшимся до самой воды, и услышал голос Криса: «Бабуля умрет»…

Эрик тряхнул головой:

— Спасибо, Крис. Спасибо за все.

Они разомкнули руки и разошлись, мгновенно подхваченные суетливым водоворотом Сорок третьей улицы.

Несколько дней спустя он говорил с тетей Айрис.