Стоит ли рассказывать о метаниях Стива? О грядущих экзаменах Джимми? О Лориных кавалерах? Ей, бабушке, есть о чем тревожиться, но такое уж теперь время, такая молодежь. Сложностей много, а рассказывать о них ни к чему… Что ж, тем горше.

— Бред какой-то… Смотреть на эти лица и знать, что это отчасти моя кровь, мои дети…

— Да, понимаю. — Грудь кольнуло, сжало болью. Или почудилось? Говорят, бывают такие, воображаемые боли. Психосоматические.

Он отложил альбом. «Невежливо держать Пола на улице», — сообразила она и сказала:

— Хочешь посмотреть дом?

Он кивнул. Они прошли через прохладные комнаты, через столовую, где со стены строго глядел Джозеф в строгом темном костюме, и наконец очутились в Анниной любимой гостиной. Окна глядели на юг, и гостиная была светлой в любое время года. Жизнь Анны теперь протекала именно здесь. На столиках лежали кипы журналов, на диване с желто-белой обивкой осталось вязанье — лыжный свитер для Лоры.

— Какая знакомая комната, — пробормотал Пол.

— Знакомая?

— Разве ты не помнишь? Мамина гостиная всегда была желто-белой. Ее любимые цвета.

Ну конечно же! Конечно. Анна почувствовала, что заливается жаркой краской. Как она могла забыть?!

Пол рассматривал акварели на стене.

— Очень хорошие вещицы. Ты сама выбирала?

— Да, давным-давно. В этом Джозеф предоставлял мне полную свободу действий. Он не интересовался искусством.

— Выбрано со вкусом, Анна. Сейчас ты можешь получить за них втрое больше, чем заплачено. Но думаю, тебе это безразлично.

— Разумеется. Я выбрала их по одной-единственной причине: мне возле них хорошо и покойно.

Простые, лаконичные, почти скупые работы: заросший лилиями и кувшинками пруд; сухое дерево, воздевшее ветви к грозовому небу; лишайник на мокром черном камне. Картина с деревом — удлиненный вертикальный прямоугольник, а остальные — квадраты, побольше и поменьше.

— Прекрасные акварели, — снова похвалил Пол. Он подошел к окну и остановился, глядя на послеполуденное марево. Просто стоял и смотрел.

Проследив его взгляд, она увидела лишь чайный столик в саду да розовато-лиловые и светло-вишневые головки флоксов на фоне стены. Их дурманящий запах долетал через открытое окно.

Анна присела на диван. Как странно, что он здесь, в ее доме. Как мимолетны и кратки были их встречи: если собрать все часы воедино, не наберется и нескольких недель. Но как же переменил он всю ее жизнь. Она вспомнила давно забытое, похороненное, запертое в ящик. Она выбросила ключ от этого ящика, но воспоминание всплыло помимо воли: те давние ночи в доме его родителей, ее рыдания в подушку — чтобы ни всхлипа, ни стона. Юность, чьи горести всегда острее и пронзительней, чем любые несчастья зрелых лет.

— Если подводить итоги, — произнес Пол, — ты прожила хорошую жизнь. Несмотря на беды, которые я тебе принес.

— Ты принес мне не только беды, — тихо сказала Анна.

— Правда?

— Были и минуты радости. Большой, ни с чем не сравнимой радости.

— Минуты! — воскликнул он. — Минуты! На целую жизнь! Я ничего не смог тебе дать…

— Не забывай, ты дал мне дочь.

— Тебе с ней по-прежнему тяжело?

— Она близкий, родной человек. Лучшего и желать нельзя.

— Я рад.

Он сел в кресло, к ней лицом. Ей вдруг стало неловко и, положив на колени Лорин свитер, она машинально провязала пару петель.