— Уж не ты ли, боярин, руку приложил к тому, чтобы его в мои боярские дети определить? — догадался я.

— Есть такое, — не стал отрицать он. — Сабля немного поспешила, когда его из бояр разжаловала. Мог он и обидеться, да в чужие земли отъехать. А под твоим крылом не пропадёт. Видел я, что о своих людях заботишься. Ну а я помогу, в случае чего.

— Хорошо. В случае чего — обращусь.

— Ну вот и славно. А сейчас иди, приводи себя в порядок, да собирайся. А я пока насчёт коня твоим людям скажу. Об остальном по пути поговорим.

Коня мне оседлали спокойного и даже слегка флегматичного. На меня он практически никак не отреагировал. Лишь фыркнул при знакомстве.

Ещё на двух коняшках на достаточном удалении, чтобы не слышать разговор, за нами следовали Михалёв и Вторуша. Последнего десятник должно быть взял, как самую неубиваемую боевую единицу.

А вот Соболь, что интересно, был один. Без свиты. О чём я и спросил.

— Не хватало мне ещё по собственному княжеству с охраной ездить, — рассмеялся в ответ он.

— По собственному? — хитро улыбнулся я.

— Привычка, — ещё больше развеселился боярин. — Но ты меня, Маркус, на слове не лови. Хотел бы я сам править, то правил бы. Была возможность. Но, честно тебе скажу: племяшку свою люблю. Хоть и не со всеми её решениями согласен. Ну да ничего. Научится ещё.

— Скажи, боярин, — после непродолжительного молчания заговорил я, — а зачем меня брить надо было?

— А когда брили, чего не спрашивал?

— Да как-то не до этого было. Слишком всё неожиданно произошло.

— Иногда забываю, что ты немец, — хмыкнул Соболь. — Если бы не такие вот всем известные мелочи, то решил бы, что подменили Маркуса. А голову брить — это старая традиция. Чтобы воину волосы не мешали шлем носить. Раньше все бояре лысиной сверкали. Тебе бы, кстати, надо тафью приобрести. А то сгорит голова.

— Ага, приобрету. Тогда расскажи, что той ночью произошло? Почему я аж три дня проспал? А то у кого не спрошу, не отвечают.

— Стрела вот тут, — он коснулся рукой груди, — проявилась?

— Проявилась, — удивлённо кивнул я. — Но вообще думал, что это мне татуировку набили. Воспользовались, так сказать, ситуацией.

— Нет, — с серьёзным лицом покачал головой Соболь. — То Перунов знак. Его просто так на себе рисовать нельзя. Осерчает Громовержец.

— Ты хочешь сказать, что это он лично нарисовал?

— Ну, не нарисовал, а нанёс. И уж не знаю, лично, или не лично. Но знак его — это точно.

— И что он значит?

— Что значит… — пробормотал боярин. — Ответь, Маркус, ты в своём поведении сегодня ничего странного не заметил?

— Странного? — задумался я. И понял, что да — есть такое. — Заметил. Слишком я спокойно ко всему отнесся. Ко мне тысячи людей под руку пришли, а я это всё как должное принял. Да и с Ивановым хм… пообщался. Резковато, скажем.

— Ага, как я и думал. Но рассказать мало что могу. И не потому, что не хочу, а потому, что сам не знаю. Такой знак, как у тебя, Перун дарует лишь князьям. Тем, кто должен править. И присматривает потом, оправдают ли они его ожидания. Про то, что характер меняется, я тоже слышал.