|
Потом я пригласил его к себе, и мы просидели почти до полуночи. Разговор наш я хочу записать, потому что он меня несколько взволновал. Лукомскому, видно, было немного стыдно за свой порыв откровенности у статуи умирающего гладиатора, но я нарочно заговорил о Польше, выпытал все, что лежало у него на душе, и в конце концов, когда разговор стал уже совсем дружеским, сказал: – Вы меня извините, пан Юзеф, за нескромный вопрос, – но я, право, не пойму одного: почему, если вы нуждаетесь в родном окружении, вы не поищете себе подругу жизни среди наших соотечественниц? Того ощущения связи с родиной, которое она может вам дать, не даст ни ваша мастерская, ни ваши помощники – поляки, и уж, разумеется, ни Крук и Курта. Лукомский усмехнулся и, показывая кольцо на своем пальце, ответил: – А я как раз собираюсь жениться, как только моя невеста снимет траур по отцу. Через два месяца поеду к ней. – В окрестности Серпца? – Нет, они из под Вилькомира. – А что вы делали в Вилькомире? – Я там и не был. Мы познакомились случайно в Риме, на Корсо. – Счастливая случайность! – Да, самая счастливая в моей жизни. – Это было во время карнавала? – Вовсе нет. Раз утром шел я по виа Кондотти, вижу – какие то две дамы, блондинки, видимо мать и дочь, на ломаном итальянском языке расспрашивают прохожих, как пройти к Капитолию. Они твердили «Капитолио», «Капитоле», «Капитол», но их никто не понимал – по той простой причине, что, как вы знаете, надо говорить «Кампидольо». Я догадался, что они польки, – земляков я сразу узнаю. Дамы страшно обрадовались, когда я заговорил с ними по польски. Я тоже был рад этой встрече и не только указал им дорогу, но сам проводил их до Капитолия. – И что же дальше? Вы себе не представляете, как меня интересует эта история! Значит, вы пошли вместе? – Да. По дороге я успел заметить, что девушка стройна, как тополь, прекрасно сложена и красива, головка небольшая, уши точеные, лицо очень выразительное, а ресницы совсем золотые. Такие лица только у полек бывают, здесь их не увидишь – разве только в Венеции, и то редко. Понравилось мне и то, что она так внимательна к матери, которая очень тосковала по недавно умершему мужу. Я решил, что у этой девушки, наверное, доброе сердце. С неделю я сопровождал их в качестве чичероне, а потом посватался. – Как? Через неделю? – Да. Потому что они собрались ехать обратно во Флоренцию. – Ну, вы, я вижу, не из тех, кто долго раздумывает! – Будь это в Польше, я бы, наверное, раздумывал дольше, но здесь, на чужбине, я готов был целовать у нее руки только за то, что она полька. – Понятно. Но все же… Брак – это такой перелом в жизни… – Это верно. Но что я мог бы придумать лучшего, если бы раздумывал не одну, а две или три недели? Признаюсь, были у меня причины колебаться. Не очень то приятно говорить об этом, – ну, да… Видите ли, у нас в роду наследственная глухота. Дед под старость не слышал ничего, отец мой оглох в сорок лет… С этим можно жить, но, что ни говори, это тяжелый крест, особенно для окружающих, потому что глухие бывают раздражительны. И вот я задавал себе вопрос: вправе ли я связать свою жизнь с такой девушкой, раз мне грозит это несчастье, – ведь трудно будет ей со мной жить? Слушая Лукомского, я только тут заметил, что у него в выражении глаз, в движениях головы, в манере слушать есть что то такое, что всегда обличает глухоту. Слышит он пока отлично, но, видимо, постоянно проверяет, не ослабел ли уже у него слух. |
