Линда опустилась в кресло напротив него и подумала: со стороны все выглядит очень уютно и по-домашнему. На самом деле она готова сейчас расплакаться. Наверное, так и случится, если Джеймс быстро не уйдет.

– Да, ты прав, – наконец ответила она на его вопрос.

Она и не ожидала, что кто-нибудь из ее родственников будет протестовать, когда они с Джеймсом объявят о помолвке.

Джеймс пристально посмотрел на нее. Он заметил ее бледность и то, как подозрительно блестят ее глаза.

– Линда… – тихо позвал он.

Она ответила, с трудом сдерживая слезы:

– Уже поздно, Джеймс. У нас был очень длинный день, и я… Я устала!

Он медленно поднялся и подошел к ее креслу. Присев перед ней на корточки, он нежно приподнял пальцами ее подбородок и заглянул в глаза.

– В чем дело, Линда? – грубовато спросил он.

Она нервно усмехнулась. Ее душили слезы. В чем дело? Да во всем! В этом дне, в ее родственниках, в Джеймсе! Весь день она провела в окружении самых близких людей: дочери, матери, человека, за которого она собралась замуж. И еще никогда в жизни она не чувствовала себя так одиноко.

Во всем! В подарках, в семейном обеде и чае, в поздравлениях родственников, в взволнованности Мэнди, в присутствии Джеймса. Хотя на самом деле все вели себя именно так, как она и предполагала. Так отчего же она так подавлена?

Она качала головой.

– Просто я глупая! – Стоявшие в ее глазах следы высохли.

На лице Джеймса появилась недовольная гримаса.

– Оставь! Я никогда не считал тебя такой, – сухо произнес он.

Его пальцы жгли ее словно электрическим током, хотя он едва касался ее подбородка.

– Ох, поверь мне, Джеймс! Я могу быть глупой, очень глупой! – с чувством добавила она.

Джеймс нахмурился, подивившись ее странному состоянию. Он поднялся и сел на подлокотник ее кресла. Приподняв ее подбородок, заглянул в лицо. Сейчас его лицо не было хмурым. Его суровые черты смягчились, глаза были добрыми и заботливыми, в них застыл немой вопрос.

Линда едва успела подивиться этой внезапной перемене, как он стал все ниже и ниже наклоняться к ней и осторожно коснулся ее губ. В какой-то момент, очень короткий, внезапно Линда забыла обо всем на свете. Она ответила на поцелуй и, обняв Джеймса за шею, притянула к себе. Горячая волна наслаждения разлилась по всему ее телу. Первый раз за этот день она почувствовала, что по-настоящему живет.

Теперь они оба сидели в одном кресле, тесно прижавшись. Своей тяжестью он больно давил ей на грудь, но ей нравилась эта боль. Поцелуи становились все продолжительнее и были уже не такими осторожными, как вначале. Разгоравшееся у обоих желание вытесняло все остальные чувства, ничего другого больше просто не существовало.

Джеймс стянул с нее джемпер, с себя рубашку, и теперь лишь узкая полоска бюстгальтера Линды разделяла их обнаженные торсы. Она чувствовала странное опустошение, словно Джеймс, целуя ее, высасывал из нее все чувства.

Не отрываясь от ее губ, он положил ее на устланный ковром пол. Теперь его руки блуждали по всему ее телу, и Линда глубоко задышала, когда он провел рукой по ее обнаженной груди, осторожно коснувшись пальцами уже набухшего соска.

Он целовал ее шею, потом его губы скользнули вниз, и Линда, словно завороженная, смотрела, как он осторожно коснулся языком соска, словно дразня ее плоть.