Старый Белегост послал-таки в дозор двух уных донести, когда сломят колаксаевых улады, дабы вовремя задвинуть брусья на заслоне тына и отгородить людей от находников. Теплилась еще надежда у старика, что не почнут чужинцы града искать, не отважатся лезть на раскаты и тын, а пройдут далее, беря лишь малое мыто с неуспевших укрыться. Тешил себя старый надеждой, хоть и понимал мудростью прожитых зим, что не оставят городище вороги, что не упустят такой добычи…

– Дядька Белегост, дядька Белегост! – ссыпались с раската двое пострелят. – Поди-ка, взгляни: с дальней пади неведомые вои идут!..

Тысяцкий Первун Коловрат остановил коня. Злая кулла нанесла такой туман, что ни зги не видать. Сзади стояли рядами пронские комонные витязи, далее теснились пешцы – земские ратники.

– Де ж путь? – тысяцкий повернулся к брыньскому стрелку, взявшемуся указать короткую дорогу до Рязани. – Князь Юрий ждет

– Прости, боярин Первун, – стрелок комкал в руках шапчонку. – Зришь сам, путя нет. Должно, хозяин водит.

При упоминании о лешем Первун перекрестился и зашарил по броне рукой, пытаясь сжать в ладони ладанку. Видно, прогневили лесного Хозяина. Может, заповедную опушку истоптали, а может, кто из воев ненароком мавку увидел, вот и сердится отец за красу дочери…

– Бермята, – Коловрат обернулся к десятнику, – возьми своих, да на вороп – поищите пути-дороги. Да сторожко там смотри: не ровен час – на поганых наскочите.

Тысяцкий смотрел, как растворяются в тумане вершники Бермятова десятка, а голову томили тяжкие думы. Брат Евпатий послан князем Юрием в Чернигов просить помощи у наследников Ольговой славы, но то ли добудет, то ли нет – неизвестно. А он, дурной, завел подмогу пронскую в глухомань неведомую.

– Боярин, боярин! – из тумана вынырнул Бермята с двумя своими. – Чудное дело, боярин: выходили с Пронска – зима ж была, снегу по лядвии, а тут – грозник, не иначе. Травы зелены, птахи поют…

Первун и сам почувствовал, как с неба дохнуло жаром, обдало летним теплом. Да уж, зима ушла куда-то вместе с дорогой… Стоявшие в задних рядах потихоньку садились, снимали поршни и лычницы, сматывали с ног теплые портянки. А иные уже начали тянуть с плеч брони, чтобы снять из-под железа полушубки или теплые шерстяные срачицы.

Такое нужно было пресечь и немедля. Железо на голую грудь не носят, и, повинуясь жесту тысяцкого, негромко ругались десятники, заставляя нерадивых вздевать брони, не скидывать с плеч щитов, не класть рогатин.

Туман помаленьку рассеивался, и стало видно, что на полдень лес реже. Туда же убегала проторенная волокушами дорога. Пустив вперед два десятка вершников, Первун сторожко повел свои сорок сотен навстречу незнаемому…

– Молви еще раз про находников, отрок, – Первун наклонился к поводырю, юному пар-нишечке в простецкой сермяге, – говоришь, комон-ных нет у них?

– Колесницы лишь, – быстро отозвался поводырь.

Он с опаской посматривал на удивительных союзников, явившихся из неслыханного града Пронск, на их темные одежды, непроницаемые для стрел и копий, их страшное оружие, что в один удар сметает сосенку толщиной в ногу взрослого мужа. Он сам видел, как жупан чужих воев показывал Белегосту их силу. Потому-то ему очень не хотелось сбиться с пути, потерять дорогу. Хотя чужаки вроде добрые – один из пеших воев угощал малых несмышленышей сладкими кокурками, пока вожаки вели беседу со старейшими града. Только добрые-то они добрые, а сердить их не стоит.