Тяжелый камень спал с сердца. Вопрос был решен. Но глубже всех и сознательнее всех был счастлив князь Дмитрий Михайлович. Словно при блеске молнии озарился пред ним широкий, свободный путь, по которому отныне пойдет Русь. Заветная мечта его жизни, казалось, осуществилась.

Трижды раздался торжественный возглас…

Когда все несколько успокоились, Головкин продолжал чтение письма.

Дальше князь Василий Лукич сообщал, что он побоялся послать подлинные кондиции с курьером, а привезет их сам или пришлет с генералом Леонтьевым; что государыня располагает выехать 28-го или 29-го; сообщал о своих распоряжениях для следования императрицы и спрашивал указаний, какой предполагается церемониал при въезде императрицы в Москву. В заключение в особой приписке Василий Лукич просил произвести прапорщика Макшеева в поручики и наградить его.

Последняя часть письма была выслушана с заметным нетерпением.

Едва кончилось чтение, все заговорили разом. В тревожном ожидании ответа накопилось много дел, связанных с этим ответом и требующих неотложного решения. О форме присяги, об оповещении иностранных послов, об указах в губернии. Но начавшиеся разговоры прекратил князь Дмитрий Михайлович. Он попросил слова и, когда все затихли, произнес:

— Я не все сказал вам, что передал мне прапорщик Макшеев, или, вернее, поручик Макшеев. Он донес мне, что под Митавой арестован капитан Сумароков, адъютант графа Павла Ивановича Ягужинского… Подробностей он не знает. Но, кажется, Сумароков видел императрицу ранее, чем депутаты… Пусть Верховный совет обсудит сие…

Граф Головкин опустил голову, потому что невольно все глаза устремились на него. Несколько мгновений длилось молчание.

— Арестовать и допросить Ягужинского, — раздался резкий, решительный голос фельдмаршала Василия Владимировича.

Граф Головкин поднял голову.

— Не слишком ли скоро? — сухо и твердо произнес — он. — Сумароков не Ягужинский. Ежели, князь, провинится твой адъютант и тебя надо арестовать? Да?

— Я — это я, — сурово возразил фельдмаршал. — А Ягужинский волком смотрит.

— Хотя бы Павел Иваныч и не был моим зятем, — снова начал Головкин, — я бы говорил то же! Надо знать, что скажет еще Василий Лукич. Надо подождать.

Головкин знал, что скажет Василий Лукич, но хотел выиграть время. Остальные члены совета присоединились к нему.

— Ну что ж, подождем, — пожав плечами, согласился Василий Владимирович. — Чай, ждать теперь недолго!

— Да, недолго, — нетерпеливо сказал Дмитрий Михайлович. — Будет еще время потребовать отчета от Павла Иваныча… Наша главнейшая забота теперь, получив подлинные кондиции, немедля приступить к устроению земли Русской, двинуть ее на путь гражданственной свободы, снять тяготившие оковы. Разбудить спящую Русь! Всем, — с чувством закончил он, — всем найдется дело теперь, у кого есть любовь к родине. Нам надлежит снять теперь с себя упрек в властолюбии, обнародовать кондиции, призвать выборных шляхетства и генералитета и предъявить им проект широкого гражданского устройства, в коем приняли бы свою долю равно все сословия…

— Да, — произнес Василий Владимирович. — Но также надлежит принять меры для общего спокойствия. Ежели нашелся Ягужинский, найдутся и другие…

— Теперь все кончено, — живо прервал его Дмитрий Михайлович. — Мы обнародуем кондиции, и кто тогда посмеет идти против воли государыни!..

— Я ручаюсь за спокойствие Москвы, — медленно и решительно произнес Михаил Михайлович.

— Прошу у Верховного совета разрешения, — отозвался Василий Владимирович, — действовать сообразно обстоятельствам.