И Анна Иоанновна покорно ответила:

— Твоя.

— Ты больше никогда этого не сделаешь? Ты не изменишь твоему Эрнсту?

— Не изменю.

— Так вести тебя туда, в этот страшный зал?

— Веди!..

XX

Да здравствует самодержавная императрица!

Тронный зал дворца имел необычайно торжественный вид. Все верховники были уже в сборе. В своих роскошных мундирах, сверкающих алмазными звездами и золотым шитьем, они, образовав особую группу, вели тихий разговор. Здесь — как это возможно только во дворце с его интригами — «враг» дружески-любезно беседовал с «врагом».

На лицах всех собравшихся можно было прочесть острое ожидание чего-то решительного, важного. Сегодняшнее официальное провозглашение Анны Иоанновны императрицей, событие, которое должно было случиться вот сейчас, невольно волновало всех. Но в то время как одни ликовали, другие стояли с понурыми, бледными лицами.

К числу первых принадлежали те верховники-конституционалисты, которым удалось в Митаве вырвать подпись Анны Иоанновны на ограничительной грамоте; к числу вторых — все те, которые предчувствовали для себя ужас полновластного владычества отдельной кучки лиц вроде Голицыных и Долгоруких.

Ни для кого не являлось тайной, что при провозглашении Анна Иоанновна вторично должна будет отречься от всех прочих прерогатив самодержавной царской власти.

Центром всеобщего внимания являлись князья Голицыны, в особенности Дмитрий, и князья Долгорукие — Алексей и Иван. Это были те, кто через час-два должны были явиться настоящими вершителями судеб Российской империи.

Как ни старался князь Алексей Долгорукий владеть собой, его волнение невольно бросалось всем в глаза. Он был бледен, как никогда. Его взоры беспокойно блуждали, отыскивая фигуру Ивана. А тот со своим красивым, развратным лицом стоял с младшим Голицыным. Он что-то рассказывал последнему и, сверкая белыми зубами, довольно громко, без стеснения хохотал.

— Что это с князем Алексеем Долгоруким? Смотрите, как он бледен и расстроен!.. — слышались тихие голоса.

Князь Дмитрий Голицын, беседовавший с Алексеем Долгоруким, тоже не мог не заметить его расстроенного вида и тихо спросил:

— Что с тобой, князь Алексей? Ты взволновался, гляди: у тебя даже руки ходуном ходят.

Какая-то судорога пробежала по лицу всесильного вельможи, и он ответил:

— Я думаю, что и ты, князь Дмитрий, не вполне спокоен.

— Я? И не думаю волноваться!.. — усмехнулся Голицын. — Через час все будет окончено. Она станет императрицей, но править государством будем мы.

— Слушай, князь Дмитрий, — начал шепотом Долгорукий. — Слушай! Тяжелое предчувствие мучает мою душу. Сердце ноет, словно беду слышит.

— Что это ты, князь Алексей, в бабьи приметы веровать стал? Стыдись, — улыбнулся князь Голицын.

— Ах, князь Дмитрий, ты вот все шутки шутишь, а я зорко ко всему приглядываюсь.

— Ну и что же ты увидел?

— Большую перемену в ней. Вот уже несколько дней, как она голову подняла, на меня поглядывает насмешливо, вроде бы с издевкой. Это, помяни мое слово, неспроста.

— Что же тебя, князь, удивляет? Ведь она императрицей себя чувствует.

— Нет, не то это. Чудится мне, что за нее Остерман работает.

— Да разве он — не наш?

— А кто его знает? Кто разгадает эту хитрую немецкую лисицу?.. — продолжал высказывать свое беспокойство Долгорукий. — А вот сейчас приехали во дворец Бирон и какой-то таинственный синьор Джиолотти.