|
Нельзя сказать, чтобы я никого не знал. Но три большие яхты я знал не слишком хорошо, а четвертую не знал вовсе. Чем больше стоит яхта, тем большей команды она требует. Как у старого Маккимбера, ныне покойного. Он держал на яхте команду до шести человек. Сто пятьдесят футов. Семьсот тысяч сверкающих долларов на ходу и минимум сотня тысяч в год на зарплату и текущие расходы. Но зато он побывал всюду, где хотел: Португалия, Ривьера, Греция со всеми островами, Папеэте, Акапулько. Он мог жить на яхте, в гостинице на побережье, где угодно. Он мог снятся с якоря в любой час дня и ночи. И всегда в сопровождении одной из своих дам: высокой, ослепительной блондинки. Но он никогда не пускался в круизы. Это его нервировало, говорил он. Ему не нравилось просыпаться среди ночи от непрерывного покачивания, скрипа и скрежета.
Издав возглас удовлетворения и радости, найдя место стоянки «Лани», я осведомился у хозяина, на яхте ли Бриндли, и он ответил, что, насколько ему известно, на яхте живет только мистер Бриндль. Я поблагодарил его и отправился приветствовать Доброго Старого Говарда. «Лань» тихонько покачивалась в U-образном маленьком доке, тщательно принайтованная, с намертво закрепленным рулем. На яхту вели маленькие сходни. Я подошел вплотную и крикнул: — Говард! Говард, ты дома? Он вынырнул из носовой кабины, где у него в тенечке помещался шезлонг. Секунду или две он таращился на меня, ничего не соображая, но в следующий миг его широкое лицо озарилось широкой белозубой ухмылкой, а карие глаза зажглись искренней радостью. — Макги! Ах ты, сукин сын! Как ты здесь оказался? Заходи. Я уже наметил себе некий план действий, не слишком детальный, но и не слишком смутный. И совершенно правдоподобный. Личная доставка неких безобидных документов и выдача заверенного чека прежде, чем истратишь все деньги. Обычная услуга старого друга старому другу. Достав из ледника превосходное пиво, мы уселись в тенечке, вдыхая запах яхты и прислушиваясь к шуму порта. На Говарде не было надето ничего, кроме красных плавок. За то время, что мы не виделись, я уж и забыл о его размерах. Из него можно было бы выкроить двоих Макги. Кажется, ему теперь было около двадцати семи. Чистое, сильное тело почти лишенное растительности. Загорелая гладкая кожа. Ленивый взгляд. Слой жирка. Но это впечатление обманчиво. Говард относился к тому физическому типу людей, который под жиром прячут железные мускулы. Несмотря на медвежьи размеры, такие люди очень быстры, ловки и сильны. Типичный легкоатлет, вышедший в тираж. Я как-то играл с Говардом в волейбол на Лодердейлском пляже. Что может быть лучше: натянуть сеть, очертить поле на мягком теплом песке и разыграть пару мячей погожим днем. Я дурачусь подобным образом только тогда, когда чувствую себя в отличной форме, а это, похоже, бывало все реже и реже в последние годы. Завсегдатаи площадки обрадовались новичку, как кошка мыши, и вознамерились всласть погонять его. Не тут-то было! Старина Говард метался за мячами, гасил свечи, перехватывал подачи с ловкостью и неутомимостью профессионала, смеясь во все горло, выкрикивал что-то при броске, словом получал истинное удовольствие. Он даже не запыхался. Однажды вечером, за неделю примерно до свадьбы с Гулей, он рассказал мне о своей футбольной карьере. Из-за каких-то дисциплинарных трений он играл в свой звездный год в Гайнесвилле только три игры из девяти. Играл защитником. Нельзя сказать, чтобы это был разумный запланированный выбор. Просто его пригласили в «Дельфин» и он не смог отказаться. Тогда, на верхней палубе «Молнии», наслаждаясь ночью и звездным небом, он сказал мне: «Тренера просто держали меня за щекой, Трев. Как запас. Они прожужжали все уши о моих природных данных и таланте. И не пускали в игру. Мне не дали ни одного шанса показать себя: какая тут, к черту, карьера? Но теперь уж все равно.» А теперь он жадностью расспрашивал меня о Майере и Алабамском Тигре, о Джонни Доу и Чуки, и Артуре, и обо всех знакомых в Бахья Мар. |
