Елена Михалёва. Бисквит королевы Виктории
Глава 1 – Невероятная невнимательность, Марина Ивановна. Просто… unerhört und r-r-respektlos1, – чеканя слова, возмущался Оскар Генрихович тоном таким глубоко оскорблённым, что последнее он раскатисто прорычал на немецкий манер. – Я для чего перед вами распинаюсь? Чтобы вы в облаках витали на моих занятиях? Марина Быстрова стыдливо отвела глаза и украдкой вздохнула. Всё это она проделала с таким скорбным видом, будто с нетерпением ждала возможности возвратиться на своё место. Вряд ли Марина чувствовала себя виноватой. Можно ли обвинять юных девушек в излишней мечтательности? Пожалуй, не только нельзя, но попросту бесполезно. Любая смолянка яркий тому пример. Требования в стенах института весьма суровы, ведь интеллектуальное просвещение девиц тесно связано с воспитанием в них христианского благочестия, не менее строгого, чем светские правила. И всё же высокая нравственность сочетается у девушек с особой чуткостью души. Она расцветает вместе с их красотой и не умещается ни в каких рамках. К счастью, большинство учителей это понимали. К несчастью, Оскар Генрихович Бломберг к ним не относился. Угораздило же Марину замечтаться о чём-то своём как раз в тот момент, когда немцу вздумалось вызвать её. Теперь девушка стояла у доски и с покорностью выслушивала нравоучения перед притихшими одноклассницами. В прохладной комнате царила такая напряжённая тишина, что учителю даже не нужно было повышать голос, чтобы его отлично услышали на последних партах. «Белые» смолянки сидели ровно и неподвижно. Они не сводили с немца глаз, пока Оскар Генрихович важно вышагивал вдоль графитовой доски от одной стены к другой, как сердитая цапля. Стук его каблуков о паркет звучал особенно грозно. – Я не требую от вас невыполнимого: исправно трудиться на занятиях, слушать внимательно и не забывать, что до вашего выпуска осталось меньше года, – важным тоном продолжал учитель. Немецкий акцент добавлял каждой фразе резкости. Чем сильнее Бломберг сердился, тем заметнее грассировал. – Что из вас выйдет путного в жизни, если вы не в состоянии слушать, а вместо этого любуетесь садом из окна? Теперь он не просто распекал одну лишь Марину, а обращался ко всему классу. Бломберг любил свой родной язык. Он совершенно не скрывал, что его очень беспокоило нарастающее напряжение между его родиной и Российской империей, в коей он служил. Ходили слухи, что Оскар Генрихович с его отменными рекомендациями пробовал устроиться учителем у великих княжон, но его кандидатуру не рассмотрели, даже невзирая на протекцию самой Императрицы Александры Фёдоровны. Однако в Смольном Бломберга приняли весьма радушно, выделили для него просторный кабинет с хорошей мебелью и определили преподавать в старших классах. Несмотря на то что Оскар Генрихович проработал в институте чуть больше месяца, относились к нему с уважением. Бломберг умел себя правильно подать. Даже сейчас, когда пришёл в возмущение из-за невнимательности ученицы, он оставался важен и грозен. – Я мог бы пожаловаться на вас инспектрисе или классной даме, но не стану этого делать, потому как вы уже не дети, чтобы получать дисциплинарные наказания, – строго говорил Оскар Генрихович, меряя шагами комнату. – Однако я не потерплю пренебрежительного отношения к моему предмету. Вы обязаны это усвоить. Варвара Воронцова, тихо сидевшая на последней парте, украдкой глянула на часы, висевшие над графитовой доской между портретами Иоганна Вольфганга фон Гёте и Генриха Гейне. До конца урока оставалось двадцать минут, значит, воспитательный монолог мог изрядно затянуться. Варя перевела взгляд на Марину. Подруга стояла, смиренно опустив очи, и густо краснела так, что на глазах выступили слёзы от смущения. Весь вид девушки вызывал несомненную жалость. Впрочем, Бломберг вряд ли таковую испытывал. |
