Она посмотрела в чековую книжку. Пять тысяч долларов было положено на ее имя.

– Смешно, – произнесла она, – здесь гораздо больше, чем мне надо. Мне нужно всего пару платьев для беременных, и только. Я могу носить свои старые кофточки, не застегивая нижнюю пуговицу.

Он смотрел в стену позади нее. Она смущала его. Одежда для беременных была чем-то непонятным для него, который знал каждую часть ее тела.

Как он жутко молод, подумала она, чувствуя себя высокой, крепкой, зрелой и гордой.

– Здесь больше, чем тебе понадобится, – сказал он, как бы не замечая ее возражений. – Это одна из черт моего отца. Он очень щедрый и всегда был таким.

Щедрый. Ни визита, ни письма, ни даже телефонного звонка, чтобы просто показать, что он в курсе, знает, в конце концов, о ее существовании.

– У тебя есть наш адрес, конечно. Обращайся, если тебе что-то понадобится. Все, что угодно.

– Я уже сказала, что мне ничего не нужно.

– Никогда нельзя знать наверняка. Я бы хотел, чтобы ты взяла больше, но ты воспримешь это как оскорбление.

– И так оно и было бы. – Она выпрямила спину. – Ты не принесешь мне еще стакан молока? Я еще не выпила свою сегодняшнюю норму.

Он покраснел.

– Конечно.

Оказывается, диета беременных тоже стесняла его. Странно. Ну, не так уж и странно, если подумать, поняла она, взяв свой стакан молока. Она, в конце концов, оказалась единственной, кому приходилось кормить это существо. Именно в этот момент ребенок зашевелился в ней, повернулся, выпрямляя свои ручки или ножки, устраиваясь поудобнее. Она улыбнулась.

Он перехватил улыбку.

– Что такое?

– Он пошевельнулся.

– О, я не знал.

– Да, они шевелятся. Это то, что называется «биение жизни».

Он наклонил голову, чувствуя себя полным ничтожеством.

– У тебя еще ничего не видно, – заметил он через некоторое время.

– У меня маленький плод, сказал доктор.

– Это хорошо?

– Конечно, хорошо.

– Я рад.

– Мне нужно что-то на десерт.

– Конечно.

– Только фрукты. Печеное яблоко, если здесь есть. Он сидел и смотрел, как она ела яблоко. Она думала, что запомнит этот момент, этот час, то, как ветер ворвался в комнату вместе с ударом грома и приближающейся грозой, то, как последний луч солнца высветил грязь на окнах… Какой-то человек встал и взял булочку из стеклянной хлебницы. Это были филадельфийские хлебцы. Он положил ноги на что-то похожее на саквояж коммивояжера. Она услышала его вздох. Этот мужчина чем-то напоминал ей отца.

– С минуты на минуту разразится гроза, – сказал Питер. – Нам лучше пойти в комнату до начала дождя.

Там стояла кровать, широкая и для троих, с темно-зеленым покрывалом. Телевизор был напротив кровати. Его темный пустой глаз смотрел на эту облезлую комнату. Она не казалась такой грязной в первый раз. Так, наверное, и должно было быть.

«Все, что мы видели тогда, все, что мы чувствовали, – подумала Дженни, – было вызвано горячим желанием и торопливостью. Не имело значения, где мы находились. Он расстегнул мое платье, мое красное, шерстяное, совсем недавно купленное. Он снял мои туфли и расстегнул мой лифчик. Я все помню, как упала одежда и как я стояла там, ощущая гордость из-за того, как он смотрел на меня. Я помню все».

– Включить телевизор? Ты что-нибудь хочешь посмотреть? – спросил он теперь.

– Необязательно.