Но стоило нам приблизиться к избе старосты, как хозяин сам показался на крыльце. Лицо его было мрачнее тучи.

— Явилась, — процедил он, скрестив на груди руки. — Опозорила меня на всю деревню, бестолковая баба.

— Баженушка, о чём толкуешь? — Верея подошла к крыльцу с ласковой улыбкой.

Но муж хмурился и не сходил с места. Будто вовсе впускать её не собирался.

— Зачем в лес с пришлым потащилася? На лобасту поглядеть твои любопытные глазищи захотели? Аль ещё какие приключения искала? — Бажен скривил губы. — Мало тебе от нечисти досталось. Ещё захотелось? Так я тебе устрою.

Он говорил негромко, но зло. И на его сердитые речи из других домов высыпали соседи. Все стояли в стороне и с интересом наблюдали за развернувшейся историей. Редкие скандалы в таких маленьких деревнях сродни праздникам. Потом месяцами судачить будут промеж собой.

— Баженушка, — Верея снова улыбнулась, словно не понимала чёрных намёков. — Так ведь Лех… того… убил лобасту сегодня поутру. А я за земляникой ходила.

— Где же туес с ягодами? — он перевел налитые кровью глаза с жены на меня. — Где голова нечисти?

Я выпрямился. Заложил большие пальцы за пояс. Хотел сказать, что изрубил нечисть в капусту, да в Омут и швырнул, где ей самое место. Но женщина меня опередила.

— Так ведь он нёс её, а она страшная была, как смерть, — молвила Верея, а сама старалась встать так, чтоб никто не заметил, как шевелится подол её жёлтого сарафана. — Ну я испугалась. Заорала. Туес выронила где-то в папоротниках и бегом. А Лех меня нагнал и показал, что бояться нечего, что мертва нечисть. Ну я и упросила его отделаться от уродины и не тащить в деревню такую пакость. И как мы из лесу вышли, то к реке пошли и в воду выкинули. Пусть щуки её обглодают, окаянную.

Я дёрнул бровью. Её басня заканчивалась подобно моей. Даже лучше.

Какое-то время Бажен сверлил меня полным ненависти взором. Однако, наконец, приметил собравшийся вокруг нас народ, и немного успокоился. Видимо, раздумал позориться сверх меры.

Его рука отвязала худой кошель от пояса и швырнула мне. Я поймал его на лету.

— На вот, плата твоя, — процедил староста. — Забирай и выметайся немедля, ловчий. Чтоб духу твоего больше не было.

Но я никуда не спешил. Развязал кошель и оценил содержимое.

— Пять серебряных, — я с укором покачал головой. — Сговаривались на восемь.

— Бери сколько изначально и обещал и проваливай. Не вороти нос, — по тону Бажена я понял, что платить сверх этих пяти монет он не станет.

Встречались такие гнилые люди, ничего не поделать. Да только и я не был с ним честен до конца. И лобасты не убивал.

Но тут снова встряла Верея.

— Нехорошо, муженёк, — она говорила с той же улыбкой, но голос сделался жёстче. — Добрый человек от нас беду отвёл, а ты на благодарность скупишься. Прогневить богов надумал? Не терпят боги обмана.

— Откуда тебе, глупой бабе, про богов ведомо? — помутневшим от гнева взглядом он уставился на жену. — Твоё дело домашний очаг беречь и сыновей мне дать. А судить в этой деревне я буду, где добро, а где худо.

— Мне, Бажен, многое ведомо, — улыбка угасла на красивом лице, уступив место холодному негодованию. — И про богов, и про добро и худо. Не будь дураком. Отдай Ловчему деньги, и пусть ступает своей дорогой.

Чем завершится эта сцена, я понял сразу, как она началась. Потому как знал хорошо таких людей, как староста Бажен. Случись разговор этот дома, без посторонних глаз, быть может, спустил бы он Верее дерзость.