– Действительно, откуда? – подхватил Филдинг. – Она была простой женщиной, даже имя ей заменяло прозвище, данное местными работниками.

– Я в то время здесь еще не жила, – снова шепот.

– Не совсем так, моя госпожа. Впрочем, Веселушка и впрямь покинула Инстед-хаус вскоре после вашего переезда сюда.

– Вы уверены в том, что сейчас говорите, судья Филдинг? – спросил Кутберт, подойдя к матери, словно желал ее защитить.

Прелестное лицо Кэйт выглядело встревоженным, не знаю только, из-за ее ли отца или из-за леди Элкомб.

– Не могу сказать, что полностью, – кивнул Филдинг. – Поэтому я должен быть крайне осмотрителен. Возможно, будет лучше, если я расскажу вам эту историю. В конце концов, то, что написано тут, в этих бумагах, может оказаться неправдой.

– Так расскажите же, и покончим с этим.

– Хороню, миледи. Жила-была одна молодая женщина, которая только что вышла замуж и приехала в поместье мужа. Через полгода она исполнила свой долг перед супругом, родив ему наследника. Поскольку ребенок появился на свет преждевременно, некоторое время думали, что он не выживет. Но он не умер, и с каждым днем в нем прибавлялось сил и здоровья. Он рос буквально по часам. Однако родительской радости не суждено было длиться долго, поскольку вскоре стало ясно, что с малышом что-то не так. Не с его телом, но с его разумом. Мать это быстро поняла, как и отец, – даже если он не мог в этом себе прямо признаться. Жестокосердной эта супружеская пара не была, по крайней мере, они не поспешили избавиться от малыша, бросив его на произвол судьбы или отнеся в лес, как поступили бы наши предки. Но родители не могли смириться с мыслью, что этот несчастный дурачок, этот слабоумный… однажды унаследует поместье. Лучше бы он умер. Многие дети умирают. Особенно нежеланные. Но этот был совсем иного сорта. Каким бы немощным ни являлся его ум, физического здоровья мальчику было не занимать, – будто бы вся отводившаяся ему сила сосредоточилась в мышцах, не коснувшись разума. Кто может осуждать родителей за то, что они чувствовали и что они сделали? У них было одно преимущество – о рождении ребенка знали единицы. Малыш был недоношенным, как я сказал, и, когда стало очевидно, что он слаб рассудком, были приняты все меры, чтобы его существование оставалось в тайне.

Глубокая тишина воцарилась в комнате, освещенной лишь слабым светом нескольких свечей. Я удивлялся жестокости Филдинга, и оставалось только верить, что подобная тактика была необходима для достижения задуманного им. Леди Элкомб сидела вполоборота, но, как и остальные, ловила каждое слово судьи.

– В то время в поместье на ферме жила женщина, прозвище которой свидетельствовало о ее беззаботном нраве и распущенности. У нее тоже был сын, долговязое, хромое создание, росшее само по себе. Без сомнений, не единственный ее ребенок, правда, остальные уже лежали в могилах. В частности, совсем недавно она разрешилась бременем, и ребенок, проплакав неделю, отдал Богу душу. Вот к этой особе, вероятно, и обратились родители слабоумного малыша… Или, возможно, обратился только его отец. Многих детей отдают на поруки кормилице. Та может быть простой женщиной, но обязательно хорошего нрава, ибо всем известно, что дитя впитывает характер свой кормилицы вместе с ее молоком. Вот и эта женщина была обычной крестьянкой, но отнюдь не святая. Скорее неряха с дурной головой. Распущенная и ленивая. Вот поэтому родители… или только отец… решили отдать ребенка ей. Они понимали, особенно усердствовать в воспитании малыша она не станет и если не уморит его до смерти, то и печься о его здоровье тоже не будет. Так что Мэри приняла на воспитание наследника поместья, а его отец и мать умыли руки, избавившись от первенца подобным путем.

– Нет, – глухо произнесла леди Элкомб, смотря в сторону.