– Теперь, Николас, отведите меня… как вы это назвали?… К логову того странного человека.

Это было проще сказать, чем сделать. Когда через лес вел Робин, нужды следить за дорогой у меня не было. Поэтому путь я помнил довольно смутно. Мы плутали среди теней и света, пробирались сквозь заросли и обходили кругом плотный разросшийся подлесок. Казалось, чем больше времени мы находимся в лесу, тем больше он сгущается. И как только Робин мог называть это «королевством»?

Иногда мне казалось, что я узнаю вал над норой рядом с несколькими раскидистыми деревьями, однако всякий раз я ошибался, это было что угодно, только не лаз в укромное жилище. Я взмок и занервничал. Какая-то птица завела свои трели, причем они больше напоминали смех, что-то вроде «ха-ха-ха».

Но больше меня смущало не то, что я не могу отыскать убежище Робина, а то, что я трачу время Филдинга. В конце концов, это я пришел к нему за помощью, потому что меня беспокоило то, как умер один странный дикарь. Я вызвался показать судье нечто, что могло бы помочь ему в его расследовании, однако у меня не было никаких идей, что же именно это может быть. Филдинг молчал, возможно, потому, что его терпение было на исходе.

Я протер глаза. Внезапно краем глаза я уловил среди деревьев то самое белое нечто, с которым я впервые столкнулся в лесу за несколько миль от особняка. Я быстро повернулся – но поздно, оно уже исчезло. У меня закружилась голова. Я ухватился за ближнюю ветку, чтобы не упасть. Филдинг остановился рядом. Я открыл рот и сказал, вернее, промямлил: «Вы… видели?…», но по решительному выражению его лица было ясно, что судья не видел ничего. Тем лучше, можно списать все на разыгравшееся воображение.

– Николас?

– Простите, сэр. Но я не могу найти этого места. Лес оказался больше, чем я предполагал.

– Что ж, придется прервать поиски. К тому же подошло время обеда.

Я неохотно согласился.

– Я полагаю, выход там, – сказал Филдинг, возвращая себе роль руководителя.

Мы двинулись налево, в указанном им направлении, словно два джентльмена, возвращающихся с утренней прогулки.

– Расскажите мне о вашей пьесе, Николас. Уверен, репетиции проходят успешно.

– Вполне успешно, ваша честь. Для нас непривычно иметь столько времени для подготовки представления. В Лондоне «Сон в летнюю ночь» мы бы уже дважды отыграли перед паствой и сейчас бы уже репетировали другую.

– Паства?

– Так Дик Бербедж называет нашу публику. Паствой.

Филдинг рассмеялся. У него был приятный, непринужденный смех.

– Потому что театр – это храм, куда люди ходят делать свои подношения и молиться на своих идолов?

– Я уверен, Дик не имел в виду ничего неучтивого.

– А я думаю, что имел. По крайней мере надеюсь на это.

Что ж, зная боевой нрав мастера Бербеджа, я мог только согласиться.

– Признайтесь, вам не хватает спешки и напряжения лондонской жизни.

– У провинции есть свои достоинства, и мне приятно находиться здесь, но если честно, то по Лондону я скучаю. Возможно, постановка пьесы с городскими декорациями облегчит мою тоску. В «Сне» есть и дворец, и лес.

– Как здесь, – Судья помолчал, потом продолжил: – В этой пьесе вы играете одного из влюбленных молодых людей.

– Вы ее уже видели?

– Да, дайте-ка вспомню, в девяносто пятом… А вот как называлось место…

– Театр, рядом с Финсбери-филдс.