Сейчас противником Стеапы был худощавый ухмыляющийся датчанин, который пытался танцевать вокруг здоровяка, чтобы ткнуть мечом под маленький щит — так поступал и я сам, сражаясь со Снотором. Но Стеапа упрямо защищался, парируя каждый выпад, а когда позволяла цепь, наносил быстрые удары, но датчане неизменно рывком цепи отбрасывали его к насмехающейся толпе. Один раз, когда они рванули слишком сильно, Стеапа повернулся к обидчикам — но тут же перед ним оказались наконечники трех длинных копий.

Толпа разразилась оглушительными радостными криками.

Пленник крутанулся обратно, чтобы отразить следующую атаку, потом шагнул назад, почти уткнувшись в наконечники копий. Худой датчанин быстро последовал за ним, думая застигнуть врага врасплох, но Стеапа внезапно остановился, обрушил свой щит на клинок противника и взмахнул левой рукой, держа меч эфесом вниз и собираясь ударить неприятеля этим эфесом по голове. Датчанин упал, Стеапа перевернул меч, чтобы его пырнуть — и цепь оттащила здоровяка на несколько шагов, а копья стали грозить ему смертью, если он вздумает довести дело до конца.

Зевакам это понравилось.

Он победил. Деньги перешли из рук в руки. Стеапа сел у огня — его мрачное лицо ничего не выражало, а один из державших цепь выкрикнул:

— Десять слитков серебра тому, кто ранит его! Пятьдесят тому, кто убьет!

Стеапа, который, вероятно, не понимал ни слова, просто смотрел на толпу, бросая вызов тому, кто рискнет выйти против него. И конечно, какой-то полупьяный скот с ухмылкой принял этот вызов. Ставки были сделаны, и Стеапу тычками заставили встать.

Это было похоже на травлю быка, только Стеапе давали всего одного противника зараз. Без сомнения, зеваки с удовольствием выставили бы против него и трех-четырех людей, но датчане, взявшие его в плен, не хотели, чтобы он погиб: они неплохо наживались, пока находились дураки, желающие платить за драку с саксом.

Я скользил вокруг двора, продолжая вглядываться в лица.

— Всего шесть пенни, — предложил кто-то у меня за спиной.

Повернувшись, я увидел возле одной из дюжины одинаковых маленьких дверей, расположенных с равными промежутками в выбеленной стене, ухмыляющегося человека.

— За что шесть пенни? — озадаченно переспросил я.

— Это дешево! — заверил он и, толкнув створку двери, пригласил меня заглянуть внутрь.

Я заглянул.

Крошечную комнатку, должно быть раньше служившую монашеской кельей, освещала сальная свеча. Внутри стояла низкая кровать, на которой лежала голая женщина, наполовину скрытая под снявшим штаны мужчиной.

— Он быстро, — сказал пригласивший меня человек.

Я покачал головой и двинулся прочь.

— Раньше она была здесь монахиней, — продолжал расхваливать свой товар датчанин. — Совсем молодая, из приличной семьи. И хорошенькая. Обычно визжит, как свинья.

— Нет, — ответил я.

— Четыре пенни? Она не будет сопротивляться. Сейчас уже не будет.

Я пошел дальше, убедившись, что зря трачу время. Вряд ли Альфред здесь.

«Скорее всего, — мрачно подумал я, — этот глупец поперся к себе домой».

Я размышлял, не будет ли безрассудством и мне отправиться туда же, но мысль о мести Гутрума отпугнула меня.