Я с жадностью глотаю из кисета ледяную питьевую воду, явно собранную из растаявшего снега. Мне все равно, что она настолько холодная, что ноют зубы – вода в считаные секунды утоляет надоевшую жажду.

Теперь, когда я сыта и напоена, меня манит мех, но я понимаю, что сначала нужно помыться. Возможно, мне только кажется, но все же я до сих пор чувствую запах капитана Фейна и хочу стереть эту вонь со своей кожи, как если бы могла стереть воспоминание о его шарящих по моему телу руках и времени, проведенном на его корабле.

Наверное, этому не способствует и то, что на мне по прежнему пальто, которое я украла из его каюты, но я не могу от него избавиться. Надеть взамен мне нечего, а свое старое пальто я отдала Полли.

Стараясь не помять коричневые перья, я кладу пальто на пол и быстро снимаю шерстяное платье. Раздеваясь без помощи лент, я чувствую, будто лишилась конечности… или сразу двадцати четырех.

Платье падает, после чего я поднимаю ноги и снимаю толстые чулки. Оставшись в одной золотистой сорочке, я дрожу, несмотря на исходящее от тлеющих углей тепло. Мне нужно ускориться, поскольку я ни на секунду не доверяю этому уединению. Я быстро снимаю остальное дрожащими от холода и тревоги руками.

Оставшись обнаженной, впервые вижу нанесенные мне увечья. Как и предполагала, под ребрами, куда меня пнул капитан Фейн, виднеется огромный синяк.

Я глажу пальцами потускневшее пятно, и даже столь легкое прикосновение вынуждает меня зашипеть от боли. Выглядит хуже, чем я представляла: весь левый бок черный и пятнистый, словно блеск моей кожи потускнел от втертой сажи.

Опустив руку, я бреду к кувшину и наливаю воду в неглубокую миску. Опускаю в нее тряпку, приготовившись к умыванию ледяной водой, но оказываюсь приятно удивлена тем, что угли ее даже подогрели.

Весь этот мех, уединенная палатка, тлеющие угли, провиант, вода, которая оказалась не настолько студеной, отсутствие стражи, которая кралась бы за мной по пятам, цепей, к которым бы меня приковали… Все это кажется взяткой, некой игрой, которую спланировал командир.

Этот мужчина не совершает не просчитанных заранее ходов. Возможно, он дает мне фальшивое ощущение безопасности, обманом предлагает расслабиться, смягчиться, но я не попадусь на его уловки. Однако извлеку из этого выгоду.

Насупившись, я быстро смачиваю кожу, водя мыльной водой по телу, а потом вытираю каждый дюйм, включая ленты.

Я провожу по руке тканью, остановившись на миг, когда замечаю красное пятно, испачкавшее полотенце. Я смотрю на него, понимая, что это кровь, кровь Сэйла.

Не знаю, почему я так потрясена. Несмотря на то, что я умылась на корабле, на мне должно было остаться немного крови. Я подхватила его, когда он умирал, держала его на руках, когда он испустил последний вздох.

При виде этой крови глаза наполняются слезами. Это последнее, что от него осталось. Единственное, что у меня есть. Может показаться странным, но это его жизнь. И я только что ее смыла, стерев Сэйла.

От желания расплакаться дрожат губы, вынуждая меня сцепить зубы и удержать всхлип. Сэйл мертв. Я больше никогда не увижу ту улыбку в голубых глазах, но всегда буду слышать сорвавшееся с его уст «все хорошо».

Это моя вина.

Укрывшись вуалью печали, я продолжаю омывать тело. Перед глазами все расплывается, будто я прохожу сквозь туман. Как бы мне хотелось знать, где сейчас Дигби. Зная, что он рядом и присматривает за мной, спать было бы проще.

Я чувствую себя такой одинокой.

С телом я заканчиваю, но волосы мыть не собираюсь. Слишком тяжело в моем нынешнем состоянии справиться с длинными золотыми прядями и их бесконечными спутанными узлами без помощи лент. Завтра. Завтра я разберусь с этой незадачей.

Когда я вытираюсь досуха, кожа от икр до груди покрывается мурашками, и я встаю к углям как можно ближе, но так, чтобы не обжечься.