Было бы любопытно еще понаблюдать за ними, но пора подумать и о папе с его раненой ногой. Блинков-младший стал пятиться к яме, которую про себя уже называл своей. Свет фонариков метался по стене. И вдруг на ней, как на черном экране, появилась голова в оранжевой строительной каске!

Человек выкарабкивался наверх по невидимой лестнице.

Блинков-младший упал в снег и пополз к папе с Иркой.

– Засыпайте костер! – прошептал он. – Идут.

Зарывшись лицом в снег до самых глаз, невидимый в своем маскхалате, Блинков-младший остался лежать на краю ямы. Болотные копатели прошли от него шагах в пяти. Митек разглядел на плече у одного легкую алюминиевую стремянку, другой шел с пустыми руками. Фонари на касках они погасили и почти не разговаривали. Только раз тот, что со стремянкой, спросил:

– Как ты видишь, куда идти?

– А я не вижу. Я ухом, – ответил второй.

– На слух?! – изумился первый.

– Не-а. Церковь должна быть за левым ухом.

Они шли к лесу, забирая чуть правее от осинника, который по пути сюда проехали наши. Ни одного огонька не светилось в той стороне.

Когда болотных копателей не стало видно, Блинков-младший поднялся и вышел на еле заметную в темноте цепочку их следов. Лес вдали стоял, как подстриженный, глазу не за что зацепиться. А церковь, действительно, за левым ухом: не сбоку и не за спиной, а посередине. Ориентир не самый удобный – надо все время оглядываться, – но лучше нет.

– Ушли, – объявил он своим.

Папа выкинул из ямы Ирку и вещи, а потом вылез сам. Без посторонней помощи! Одна нога у него была разута. Ирка, улегшись на край ямы, выудила палкой лыжу с ботинком, и тогда стал ясен папин секрет: он прислонил лыжу к стенке и как на ступеньку встал на ботинок.

Исторический город Боровок манил теплыми огоньками окон. Усыпанный чистым снегом, с луной, зацепившейся за купол церкви, он был красивый, как на открытке. Все встали на лыжи и поехали. Папа шел хорошо, только старался подольше скользить на здоровой ноге, а так и не заметишь ничего. Его рюкзак и тюк со спальниками Блинков-младший тащил на чемодане.

Пусть не через полчаса, а минут через сорок-пятьдесят они стояли у двухэтажного бревенчатого дома Виталия Романовича.

Участок у боровковского Леонардо да Винчи был большой, за глухим забором. В доме не горел ни один огонек. Папа подергал калитку. Она даже не шелохнулось.

– Виталий Романович! – крикнул папа и обернулся к Блинкову-младшему с Иркой. – Неудобно может получиться. Я твердо пообещал, что мы приедем сегодня. Похоже, он встретил последний автобус, не дождался нас и поехал на станцию.

– Или спит, – предположил Блинков-младший.

– Не такой он человек, – ответил папа и еще раз крикнул: – Виталий Романы-ич!

В окне на втором этаже распахнулись ставни. Свет не горел, но под луной был отчетливо виден блеск ружейных стволов.

– Что надо? – металлическим голосом спросил «не такой человек».

В морозном воздухе один за другим звонко щелкнули взводимые курки.

– Виталий Романович! – изумился папа. – Это же я, Олег!

– А я – Дедушка Мороз, – хладнокровно ответил боровковский Леонардо да Винчи и захлопнул одну ставню.

– Да что с вами?! – испугался папа. – Виталий Романович, мы же только позавчера по телефону…

Начавшая было закрываться вторая ставня снова распахнулась.

– Латинское название ширяша! – как пароль потребовал офицер-цветовод.

Блинков-младший и русское-то слышал впервые в жизни, а папа не задумываясь выдал:

– Эреморус спектабилис, семейство лилейных.