— Вы каким-то образом провели генетическую экспертизу? — уточнил я.

Григорий Михайлович улыбнулся. Опустил руку, и панно вновь превратилось в панно. А я уселся за стол. Взял лист бумаги, карандаш.

— Ниночка, — сказал Григорий Михайлович, — будь любезна, прикажи принести зеркало.

В руках у Нины неизвестно откуда появился хрустальный колокольчик. На звонок прибежала девушка — румяная и улыбчивая, в белоснежном переднике, с кокетливой заколкой на волосах.

— Подай зеркало, Китти, — попросила Нина.

Девушка присела — не забыв при этом колыхнуть пышным бюстом и стрельнуть в меня любопытными глазами, — и убежала. А я нашёл среди каракулей более-менее понятную фразу — «согласно пѣрвому закону сохранѣнiя магической энѣргiи…» — и попытался повторить её ниже.

Писал бегло, не стараясь. Почерк был однозначно не Капитана Чейна. Костя писал, едва касаясь бумаги карандашом, я же вдавливал грифель так, что он немного крошился. То, что написал я, читалось гораздо лучше. Это был, несомненно, почерк Кости, однако… как будто Костя повзрослел лет на двадцать, и за эти двадцать лет прошёл сквозь ад столько раз, что сбился со счёта.

Вернулась Китти, принесла овальное зеркальце на длинной ручке. Забрав его, Нина подошла ко мне.

— Посмотри на себя, — дождавшись, пока выйдет горничная, сказал Григорий Михайлович.

Нина подала мне зеркало. Я взял его и поднёс к лицу.

Из зеркала на меня взглянул незнакомый подросток. Один его глаз был чёрным, другой — голубым.

— Это наша фамильная черта, — сказал Григорий Михайлович. — У всех мужчин нашего рода такие глаза. — Он снял очки и наклонился ко мне. — Видишь?

— Да, — медленно проговорил я. — Теперь вижу.

Григорий Михайлович кивнул:

— Мы — белые маги, Константин. Рекомендую привыкать к новому имени… Перед нами расступается тьма. В своём мире ты прекрасно видел в темноте. Так?

— Так.

— Врачи, возможно, говорили тебе, что эта особенность — некое генетическое отклонение…

Я усмехнулся. Кажется, он весьма смутно представляет себе мир, в котором я жил, и образ жизни, который вёл.

— Не припомню случая, когда бы я встречался с врачами. Мои раны штопал фельдшер. У меня не было повода с ним откровенничать.

— Твоё зрение — память твоего рода, — сказал Григорий Михайлович. — Твоей крови. В твоём мире истребили магию — но не тех, кто когда-то ею владел… Встань.

— Дядюшка, — укоризненно произнесла Нина. — Это немилосердно! Костя едва успел прийти в себя. Мальчику необходимо отдохнуть. Я распоряжусь, чтобы…

— Костя — не ребёнок, Нина! — отрезал Григорий Михайлович. Я вдруг понял, что подобный разговор они ведут уже не в первый раз. — Ему шестнадцать. Я в этом возрасте уже участвовал в военной кампании! Ты сама, будучи лишь немногим старше него, после смерти Анны взвалила на себя все материнские заботы… Я говорил. Я предупреждал и тебя, и Александра, что чрезмерная опека, которой вы окружаете Костю, добром не закончится! Хотя, бесспорно, к стыду своему, сам участия в его воспитании почти не принимал.

— Ты был занят.

— Тем не менее! Для единственного внука мог бы найти время… Ладно, что теперь говорить. Теперь уже имеем то, что имеем.

Я понял, что обсуждать недочёты моего воспитания они могут ещё долго. Отодвинул исписанный лист и резко встал со стула. Наверное — слишком резко.

Нина охнула:

— Осторожнее! — бросилась ко мне, попыталась придержать под руку.