Мы с ней были соседями. И я не мог не попытаться уговорить Марию Владимировну дать интервью.

Когда я пришел в ее дом впервые, то старался обратить внимание на все.

* * *

Итак, большой кирпичный дом в Малом Власьевском переулке. На входной двери в квартиру — медная табличка: «Менакер А. С., Миронова М.В.». Причем обе фамилии как бы объединены одной большой буквой «М». Так внимательно рассмотреть дверь я успел потому, что боялся нажимать на звонок. Хотя Миронова о моем приходе наверняка уже знала — предупредила консьержка.

Чего я боялся? Показаться глупым. О непростом характере Марии Владимировны я был наслышан. В довоенной московской богеме ее даже назвали «ведьмой». По легенде, когда во время одного из застолий она посетовала на боль в ноге, друзья не упустили случая сострить: «А ты не расстраивайся, Маша. Возьми метлу и лети».

Ну и потом я слышал, как в эти мгновения Мария Владимировна разговаривает с врачом, который, судя по всему, стоял в передней. Если уж она так говорит с человеком, которого сама пригласила в свой дом, то чего ждать мне?

Пока я обдумывал, с какими словами войти в дом Мироновой, дверь открылась.

* * *

— Чего это вы порог не переступаете? — спросила хозяйка.

— На дверную табличку засмотрелся. Какая она у Вас оригинальная. С общей буквы.

— А это очень символично. У меня с Александром Семеновичем действительно все было общее. Проходите, милости прошу.

В большой комнате громко работал телевизор. Передавали последние известия. Мария Владимировна очень внимательно слушала комментатора, а когда он замолчал, обратилась ко мне: «Игорь, вот вы молодой человек. Объясните мне, кому нужно это интервью?». И не дав мне ответить, продолжила: «Если хотите знать мое мнение о том, что происходит в стране, оно и так понятно. Мне так хочется, чтобы Красной площади вернули ее первозданный вид. А то превратили такую красоту в обыкновенное кладбище, на котором только один порядочный человек и похоронен — Юра Гагарин».

Немного помолчав и заметив мое смущение, Мария Владимировна кивнула: «А теперь начинайте. У вас, смотрю, целая тетрадка вопросов заготовлена».

Я действительно основательно подготовился к встрече. Получив «добро», открыл блокнот:

— Вы как-то сказали, что чувствуете себя барыней. Может, вам было бы лучше родиться в XIX веке?

— Почему? Барыней можно быть и в XX веке. Смотря что под этим подразумевать. Барыня — это ведь самочувствие. Для меня быть барыней — значит быть свободной, а не управлять челядью. Понимаете, барыня — это…

Ну, вот есть слово «воля», а есть «свобода». У нас сейчас есть только «воля». Свобода в первую очередь — это свобода духа. Человек раскрепощен, может думать о чем угодно, читать что угодно, короче, жить так, как ему нравится. Но ни в коем случае не ограничивать такую же свободу другого человека.

А воля — это не что иное, как жизнь под девизом «что хочу, то ворочу». Вот иду я, например, по улице, и какой-нибудь прохожий, который не согласен с моим мнением, возьмет и плюнет мне в лицо. И у меня нет никакой защиты от такого человека.

Сейчас выпустили на волю людей, долгие годы находившихся в железных оковах. В нашей стране было то же, что и в гитлеровской Германии. Любой «-изм» по своей природе одинаков, будь то коммунизм, социализм или фашизм. Это в первую очередь означает диктатуру.

У нас говорили «диктатура пролетариата», хотя этот самый пролетариат всегда был в загоне. Ему изредка бросали кусок дерьмовой колбасы, а он и радовался. Женщины часами стояли в очередях за сапогами, ломая ноги.