Дорфманис отрицательно покачал головой.

— Все правильно, Саша. Но про «гонца», я могу предположить, мы узнаем в театре либо когда полиция найдет ту светло-серую машину. Или если ей удастся захватить тех, или того, кто появится у Инги дома. Скорее всего, это произойдет уже сегодня ночью. Если все так, как мы предполагаем. И как мне подсказывает моя интуиция. А что нам надо сделать? Я думаю, зажечь маленький свет у Инги в окне, совсем маленький, как ночник. Если им понадобится Инга, они, как ты говоришь, «клюнут». Вопрос, где нам теперь взять оперативников?..

— А Пурвиекс, старина, на что? Ты же с ним в хороших отношениях, вот и… В конце концов, если мы с тобой ошибаемся, то принесем глубокие извинения. А если не ошибаемся, тогда что?

— Ты прав, Саша, придется ему звонить.

— Не просто звонить, а изыскать еще и возможность оставить засаду в квартире Инги. Мы можем сесть и сами, конечно, но необходимо оружие и разрешение пользоваться им. А я — иностранец.

— Я об этом тоже думаю, Саша… Но, может быть, вы пойдете немного погулять?

Турецкий понял, что адвокату необходимо разговаривать с начальником Департамента уголовного розыска наедине, и не стал возражать. Он встал и тронул Ингу за плечо:

— Выйдем, подруга? — и вышел, а она — покорно — за ним.

— Саша, неужели все так страшно? — спросила шепотом, когда они оказались на улице и зашли за угол дома, увитый густой зеленью дикого винограда.

— Понятия не имею. А пугать тебя не собираюсь. Искать они тебя могут по всем адресам твоих подруг. К знакомым твоим старушкам тоже наверняка заглянут. Зато у нас с Иркой не найдут, мы же никому тут не известны, ясно? И о том, что мы с тобой знакомы, они тоже не знают.

— Ясно, — она безотчетным движением прижалась к нему и почти простонала: — Если б ты только знал, Сашка!.. Как мне трудно сейчас без… твоей помощи!

— Да знаю, господи, — он поморщился. — Слушай, Ингуша, неужели ты думаешь, что, встреться мы с тобой, ну, немного раньше, да хоть и сразу после тех же похорон, я б так и оставил тебя горевать в одиночестве? Да ни в жизнь! Мы б с тобой так помянули Эву, что всем чертям стало бы тошно! — он засмеялся, поднял за подбородок ее лицо и, злорадно ощерившись, добавил: — Вот уж тогда бы я точно проявил весь свой низкий и подлый характер. Ты даже представить себе не можешь, с каким жестоким, жадным наслаждением я поиздевался бы над тобой, чтоб довести и тебя до воя и стона… — Он тяжко вздохнул и нежно погладил ее по щеке. — Но это все — если бы… Сослагательное наклонение не имеет ничего общего с нашей прошлой историей. А сейчас я, увы, старый, обремененный семьей и сотнями самых твердых обещаний исправиться окончательно и бесповоротно. А ты по-прежнему и молодая, и красивая, что называется, ягодка в соку.

— Нам бы, Сашка, лет десяток назад, когда я умела только красиво мечтать, что когда-нибудь один красивый мужчина, хотя бы по ошибке обратит на меня внимание. Ошибется комнатой… Вот тогда я и была ягодкой. А теперь я все умею, да толку?.. Мечтать не о ком… Разве что вот так, чужое…

— Ну перестань!

— И ты брось дурака валять. И не кокетничай! Старый он… А насчет воя и стонов, так я их уже не раз с вами прошла — на слух! Сволочи вы были порядочные, совсем меня не жалели, хотя я прекрасно понимала не о ком, а о чем вы тогда только и могли думать…

— Жуткое свинство, конечно. Да только что теперь вспоминать!.. Но ты, я смотрю, кажется, жаждешь компенсации за свои прошлые моральные и физические страдания?

— Мы ж с тобой так и не помянули ее, сам говоришь.