— Чего молчим? — проговорил, наконец, словно с неохотой. — Или я не велел спросить?

— Так точно, шеф. Только чего ж спрашивать? Он внизу валяется.

— Я спросил не как он, а кто таков?

— Вот его документы, шеф.

Длинноволосый сделал шаг вперед и хотел положить на стол обедающего удостоверение и водительские права. Но шеф ложкой резко отмахнулся.

— Я спросил: кто? — низким и хриплым голосом повторил он.

— Написано, шеф, — длинноволосый раскрыл удостоверение, — Розенберг. Бруно. Художник в театре.

— Ну?

— Там, внизу. Дышит еще. А если подергать, и заговорит. Но может и загнуться. Мы ж его чуть не из-под капота доставали, а ноги зажало, пришлось выдергивать, — длинноволосый издал короткий смешок. — Половина мяса там осталась. Ну и… в отключке везли.

— Чего надо было, спросили?

— Никак нет, шеф, — с непонятной «воинской» интонацией ответил длинноволосый. — Я ж говорю, в отключке.

— А чего ему надо было, говори, Андрис?

— Не могу знать, шеф. Но вел меня от самого дома той телки. Ну, про которую я сразу доложил… Ладная телка. Во! — он показал большой палец. — Ее надо бы спросить!

— Это — потом, — отмахнулся ложкой лысый. — Ты уверен, что он не случайный?

— Так он там уже стоял, шеф. Я еще на подъезде, там, на Йомасе, его засек. И сразу Гуннара вызвал на трубу. Сказал, как поеду, он и догнал у Вай-вари. Там мы этого и сделали.

— А телка чего? — Шеф все не поднимал глаз. — Кому товар, сказала?

— Говорит, педер какой-то, шеф. Или пидор, хрен их тут знает.

— Ты должен знать…

Лысый говорил по-русски, хотя был наполовину латышом. Но годы, проведенные им на зонах при Советах, сделали свое. Там конвойные-латыши особым почетом не пользовались, не в пример их недавним предкам, знаменитым латышским стрелкам, спасавшим советскую власть, и приходилось им говорить на языке того государства, в котором приходилось жить и трудиться на благо общего Отечества, «не щадя живота своего». А теперь и страна уже другая, но «международный» язык остался, — теперь язык общения с братвой. С теми, кто не признает никаких государственных границ и пограничных столбов.

— Ну, так чего будем делать? — он, наконец, взглянул на тех двоих. — Мне, что ль, его спрашивать?.. А как там было?

Длинноволосый Андрис посмотрел на стриженого парня, словно предлагая высказаться ему. Мол, он сам-то был впереди, а сбоку действовал Гуннар.

— Он догонял его, шеф, — парень сделал шаг вперед. — А мы взяли в «коробочку». Ему и пришлось столб обработать. Сложился в гармошку. Вынули, привезли. Там старик какой-то ошивался. Говорит, каждый раз одно и то же, шеф. Проклятый, говорит, столб. Поинтересовался, где «скорая». Я сказал, быстрей сами доставим. Пока дождешься…

— Запомнил? — без всякого интереса спросил лысый.

— Не знаю, шеф. Может, и обратил внимание на номер, но вряд ли. Поглядел и пошел. Без интереса.

— Его запомнил, спрашиваю?

— А, извини, шеф, конечно.